Как всегда, в столь торжественный момент нашлись вельможи, которые кинулись к подножью трона с льстивыми речами. Вдовствующая ханум с презрением примечала, как подобострастно они склоняли спины и выкрикивали здравицы. Как они заботились о том, чтобы их витиеватые речи непременно дошли до ушей повелителя. Неспроста вельможи спешили попасть на глаза Сафа-Гирею: в эти дни хан, по обычаю, одаривал милостями, раздавал посты, отписывал ярлыки на земли и поместья. В ожидании подобных благ у алчных царедворцев горели глаза и заплетались языки, словно они уже испробовали хмельных напитков.
Сююмбика почувствовала внезапную слабость в этой вожделённой суматохе. Захотелось укрыться в покоях подальше от людей, которые столько лет её не замечали, а сейчас по непонятной причине заискивающе улыбались, заглядывали в глаза и добивались внимания. Она невольно отмахнулась от назойливого седобородого мурзы Хасана и пробралась к входу на женскую половину. Но перед ней, как джин из бутылки, возник чёрный евнух, склонился почтительно:
– Наш повелитель, великий хан Сафа-Гирей, да продлит Аллах его годы, просит пройти ханум к нему.
Всё остальное Сююмбика помнила, как во сне. Вдруг толпа праздных вельможей расступилась, и её ладонь оказалась в руке Сафа-Гирея. Хан потребовал поставить рядом со своим троном ещё один, он усадил на него онемевшую Сююмбику и объявил:
– По воле Аллаха и обычаям наших предков и по своему горячему желанию объявляю, что по окончании идде [71] я обязуюсь взять в жёны ханум Сююмбику, дочь беклярибека Юсуфа, и утверждаю её в правах старшей госпожи своего гарема. Аминь!
В Казани лёг первый снег, он покрыл мягким белым покрывалом площади и узкие улочки, засеребрился на крышах мечетей, дворцов и домов горожан. А где-то там, в трёх днях пути, по первому насту к столице продвигался караван с жёнами и наложницами хана. Сююмбика со вздохом оторвалась от заснеженного пейзажа. Что сулило ей очередное испытание, – трудно предугадать. Как отнесутся три законные супруги Сафа-Гирея к новой сопернице? Примут ли на правах госпожи и будущей старшей жены их венценосного супруга? От вездесущей Хабиры она знала: Сафа-Гирей пытался добиться от сеида сокращения дней ожидания до никаха. Он призывал свидетелей из гарема, утверждающих, что последние месяцы покойный Джан-Али пренебрегал своей женой и не посещал её ни днём, ни ночью. Но приведённые доводы повелителя не убедили ни сеида, ни кадия [72], они не позволили нарушить предписанное строгим шариатом. Брак Сююмбики с Сафа-Гиреем должен был свершиться по законному окончанию идде в благословенном месяце шаабан 943 года хиджры [73].
Табай-бек, возглавлявший ханский караван, выглядел угрюмым и неразговорчивым. Когда повелитель отправлял его в Сарайчик к своим жёнам, то дал щекотливое поручение. «Впереди зима, и я не желаю, чтобы мой гарем отправлялся в Казань в столь опасную для путешествий пору, – говорил Табаю Сафа-Гирей. – Передайте женщинам мои дары и пожелание переждать зимние холода в Сарайчике. Я надеюсь на вас, бек».
Табай поклонился, сложив руки на груди:
– Будет исполнено, господин, ваш гарем останется в Ногаях до весны.
Старого дипломата трудно было обмануть, и он понимал, почему повелитель не спешит встретиться со своими женщинами. Не зима стала тому помехой: Сафа-Гирей хотел дать время ханум Сююмбике освоиться с положением и укрепиться в новом статусе. Теперь ей предстояло стать не единственной супругой, как это было при Джан-Али, а вступить в схватку с другими жёнами хана, которые имели на него такие же права.
Табай-бек вздохнул. Как же он понимал своего господина! Бек и сам имел большой гарем и нёс на своих плечах бремя вечных склок, обид и разбирательств между жёнами и наложницами. Всевышний, разрешивший правоверным иметь гаремы, должно быть, желал поощрить мужчин, но знал ли он, какую обузу возлагает на мужской род? Табай понимал хана, хотел угодить ему и потому свои речи в Сарайчике повёл с изощрённой учтивостью и изворотливостью. Но все его хитросплетения разбились о твердолобость первой жены хана – Фатимы. Дочь покойного беклярибека Шейх-Мамая оказалась подобна вулкану, неудержимой лаве, рвавшейся из раскалённого жерла. Она не пожелала слушать возражений Табая и уже на следующий день по прибытию бека приказала гарему собираться в дорогу.
В соборной мечети столицы едва отзвучал полуденный намаз, как из-за кромки темнеющего леса появился длинный, извивающийся змеёй караван из нескольких десятков кибиток и возков, скользящих на железных полозьях. В Казань прибывал гарем нового повелителя. Не было в тот момент ни одной женщины в караване, чьё сердце не сжалось бы невольно. Они все знали о желании Сафа-Гирея взять новую жену и назначить её старшей ханум. Какова же будет эта новая госпожа, и как им теперь вести себя? Этой мыслью задавались все, начиная от матери наследников и до последней невольницы гарема.
Младшие жёны отнеслись к новости с присущей им покорностью, их положение в иерархии гарема не менялось. Но никто не знал, как теперь относиться к свергнутой фаворитке – властолюбивой и гордой Фатиме. Будучи дочерью Мамая, она приходилась родственницей Сююмбике [74], и две младшие жены опасались этой кровной связи ногаек и решили не опускать поводья уважения до прояснения обстановки. Будь они уверены в потере прежних позиций Фатимой, тогда отыгрались бы на самолюбии госпожи, но мстительность дочери Шейх-Мамая не знала границ, и молодые женщины прикусили язычки, выжидая.
Казанцы, охочие до любого зрелища, при въезде гарема в столицу сбежались со всех слобод. Горожане сгрудились в толпы вдоль дороги, ведущей во