– Я прошу, что бы ни случилось в этом походе, береги себя и ребёнка.
Сююмбика почувствовала, как тревога, позабытая ею в последнее время, накатилась удушливой волной.
– Этот поход так опасен? – с трудом вымолвили её враз пересохшие губы.
– Для него, – слова, казалось, царапали горло молодого хана, и он едва выталкивал их из себя. – Для него это может быть очень опасно, ведь он не такой опытный воин. А я назначил его нойоном над передовой тысячей.
Сююмбика отшатнулась от мужа, она вновь испытала внезапную горечь в сердце. А повелитель уже сбегал вниз по ступеням широкой парадной лестницы и ни разу не обернулся даже на самом пороге. А она носила эту непреходяще горькую боль в душе ещё несколько дней. Этот последний разговор, с непонятной жестокостью выплеснутый Гиреем на неё, лишний раз убеждал Сююмбику в том, что хан не позабыл о своих подозрениях. Более того, в глубине души он вынашивал свою ревность, лелеял и холил её, словно воспоминание об этом доставляло ему мучительную и в то же время сладкую боль. Мучаясь сам, он мучил и её, и, казалось, не желал отказываться от этого опиума уже никогда.
А вслед за этой болью пришла другая, в имение с чёрной вестью прибыл Джафар-ага: в гареме повелителя скончалась младшая госпожа Куркле-бика. Юная жена была похоронена со всеми почестями, соответствующими её сану, но господин не пожелал из-за траура, объявленного во дворце, откладывать набег на московские земли. Точно в назначенное время казанский повелитель отбыл в военный поход, и его отъезд накалил обстановку в гареме до предела. Вернувшаяся из Кабан-сарая Фатима-ханум и её евнух Хасан принялись строить козни. Искусная в интригах Фатима стравливала меж собой недавно прибывших обитательниц гарема. Невольниц, призванных пополнить гарем господина, обязывали проводить свои дни в обучении языку, танцам и игре на инструментах. Вместо этого, подзуживаемые Фатимой-ханум, они делили комнаты, одежды, место в бане, каждый раз вступая в перепалку и драку меж собой. Джафар-ага устал разыскивать виновных и наказывать их. А Фатима не давала прохода и самому главному евнуху, требовала устроить встречу с Сююмбикой.
Прибыв в имение старшей госпожи, Джафар-ага всем своим видом показывал, как он взволнован последними событиями:
– Я не боюсь, высокочтимая ханум, ни самой госпожи Фатимы, ни её верного пса Хасана. Наш мудрый повелитель наделил меня достаточной властью, чтобы в его отсутствие справиться с обоими. Но меня тревожит другое – просьба этой змеи о встрече с вами. Она что-то задумала, и я это чувствую. Ханум, вы ни в коем случае не должны соглашаться на аудиенцию, а если вдруг согласитесь, то позвольте мне находиться рядом!
Сююмбика с рассеянным видом смотрела на главного евнуха и почти не слышала его. В её печальных мыслях витал болезненный образ усопшей Куркле-бики, а в ушах так и стоял слабый голосок, напрасно призывающий любимого мужа. Хан Сафа-Гирей поступил с ней как истинный мужчина, для которого на первом месте была политика и война. Последние месяцы он не интересовался младшей женой, пока она ещё дышала, а мёртвую выкинул из своей памяти с безжалостностью воина, который почуял запах близких битв. Молодой хан во главе своих отрядов умчался навстречу победам, горячившим крымскую кровь, а его юную соотечественницу приняла в свои недра чужая земля. Никогда больше ей не увидеть, как стоят в цвету персиковые сады, как плещется ласковое синее море. Сююмбика почувствовала, как тугой комок подкатил к горлу, а глаза закипели жгучими слезами.
– Госпожа моя! – Джафар-ага опустился на колени, вопросительно заглянул в покрасневшее лицо молодой женщины. – Я испугал вас своими глупыми тревогами и подозрениями? О! Простите мой бестолковый язык! Нечего опасаться, я никогда не позволю Фатиме-ханум причинить вам зло.
У Сююмбики в ответ только задрожали губы: «Ну почему никто не понимает и не разделяет моей боли? Скажи я сейчас аге, что мои слёзы вызваны не страхом перед Фатимой, а невыразимой печалью о столь рано ушедшей бике из рода Ширинов, и он не поймёт меня! Долгие годы жизни в гареме приучили его быть жестоким, безжалостным и бесчувственным, как и многих в этом мире, как самого Сафу». При мысли о муже, который теперь находился так далеко и подвергался опасности, сердце Сююмбики заныло с новой силой. Уже не сдерживаясь, она зарыдала в голос. Оплакивала разом и смерть младшей госпожи, и разлуку с любимым, и боль за его неоправданную жестокость, за весь этот мир, полный крови, страданий и утрат! «О, прости нас, Аллах! О, будь милосерден, когда пожелаешь наказать нас, неразумных!»
А хан Сафа-Гирей в эти дни ступил на землю Московии. Его конная гвардия и тысячи казаков-исьников [87], возглавляемые беками и мурзами, держались настороже. Ещё три месяца назад было решено ударить по Костромским землям, но эти места были подобны внушительному болоту: ступишь неосторожной ногой мимо кочки, и окажешься в трясине. Проведчики докладывали о воинственности костромского воеводы и его умении защищать свои владения. Что если воеводу упредили, и он приготовился к нападению казанцев? Или устроил на своих землях хитрую засаду?
Вечерело, солнце клонилось к закату, и в жарком душном воздухе наконец-то почувствовалась лёгкая прохлада. Конные отряды в сопровождении обозов с продовольствием, фуражом, походными шатрами и запасами оружия неспешно двигались по враждебной территории. Опытный юртджи Шагиморад услал вперёд отряд разведчиков, и хан, не желая рисковать, дожидался донесений от них. Противника хотелось захватить врасплох, пока он не успел спрятать своё добро и схорониться в непроходимых лесах. К повелителю подъехал эмир Ахмед-Аргын. Карачи состоял в казанском диване и в силу своего положения казался весь переполнен значимостью, словно он один отражал всё величие золотоордынского рода Аргын и отважных предков. Гирей незаметно усмехнулся. Может быть, предки рода Аргын и слыли отличными воинами, но их отпрыску было далеко до них. Эмир Ахмед – толстый, неповоротливый и изнеженный придворной жизнью – даже сейчас в набег тащил за собой десяток арб, набитых шатрами, роскошными коврами, сундуками с одеждой и корзинами с изысканными яствами. Помимо воинов господина сопровождали