– Повелитель всюду берёт её с собой. И ночами не расстаётся с этой женщиной. Временами наш господин забывает, что, согласно шариату, должен посещать каждую из жён!
Упоминание о горячей привязанности хана к Фирузе всё-таки кольнуло иглою ревности сердечко старшей госпожи, но ей удалось не показать этого.
– Повелитель назвал Фирузу-бику женой всего месяц назад. Что же странного в том, что он так увлечён ею?
– Женой? – фыркнула Фатима-ханум – Она же невольница, к тому же христианской веры, в лучшем случае наш господин может заключить с ней временный брак.
– Но разве вам неизвестно, Фатима-ханум, что Фируза-бика приняла нашу веру. И рождена она не от простого пастуха, род её богат и знатен…
– Она – уруска, наш враг! – с неожиданной яростью выкрикнула мать наследника. Фатима растеряла последние остатки безмятежности и, наконец, показала истинные мысли. – Наш муж неразборчив в своих связях! Достаточно было сделать из неё наложницу, а не приводить эту женщину в верхний гарем.
– Не думаю, что кто-то может диктовать повелителю, на какой этаж гарема вести полюбившуюся женщину! – повысила голос Сююмбика-ханум.
Обе ногайки остановились друг против друга. У Фатимы побагровело полное лицо, унизанные драгоценными перстнями пухлые пальцы сжались в кулаки, но Сююмбику её разъярённый вид не напугал. Сверкая грозным взглядом, она строго произнесла:
– Не дело затевать склоки в гареме, Фатима-ханум! Раз наш господин решил взять себе четвёртую жену и поселить её вместе с нами, он имеет на то полное право!
Джафар-ага затаился, он ожидал, что сейчас-то Фатима не выдержит и покажет себя во всей широте озлобленной души. Но мать наследника остановила себя, она даже улыбнулась:
– Не будем спорить, Сююмбика-ханум. Конечно, нашему господину видней, и ему решать, кого приближать к себе, а кого удалять. А нам остаётся только молиться, чтобы он не забыл своими милостями нас. Пройдёмте же в дом, эта прогулка пробудила во мне аппетит. Очень хотелось бы отведать слоёных сладких пирожков, которые пообещал ваш несравненный пешекче.
И Фатима всё с той же слащавой улыбкой на лице направилась к дому, вынуждая хозяйку имения и безмолвного Джафар-агу следовать за ней…
Вскоре в Казани отпраздновали Джиен, и повелитель пожелал развлечься. Ещё вчера Джафар-ага доложил, что младшая госпожа сильно простудилась и в ближайшие дни не может принимать у себя господина. Сафа-Гирей пошутил, он не преминул поддеть хрупкость славянских дочерей, не привыкших к кочевническим празднествам под открытым небом. Сам же захотел увидеть девственниц, привезённых из Кафы.
Главный евнух давно ждал этого момента, и девушки измучились в ожидании встречи с повелителем. Каждая из них жадно ловила слухи о любвеобильности хана, о его мужской привлекательности, и ни одно сердечко билось в мечтах о возвышении, о статусе любимой наложницы, а там, глядишь, и жены. В этих грёзах красавицы проводили всё свободное время и готовились развлечь господина танцами, музыкой и плотскими утехами. Наконец долгожданный для них час настал.
После обеда Джафар-ага препроводил своего господина в нижний гарем, но пока хан устраивался на мягких подушечках широкого трона, явился личный евнух Фатимы-ханум. Чёрный раб пал ниц перед господином и передал просьбу матери наследника о немедленной встрече. Сафа-Гирей нахмурился, ему совсем не хотелось видеть Фатиму сейчас, когда в воображении уже вставали соблазнительные красотки. Только повелитель хорошо знал настырный и назойливый характер дочери Мамая, а потому нехотя кивнул головой:
– Пусть зайдёт, но ненадолго.
– Моя госпожа будет кратка, великий хан, – кланяясь и одновременно пробираясь к выходу, пробормотал Хасан.
Фатима явилась в тот же миг, как скрылся за дверями её чёрный евнух.
«Ждала у входа, хитрая лиса!» – понял Сафа-Гирей. Мать наследника поклонилась и смиренно промолвила:
– С вашего позволения, повелитель, я хотела бы отправиться в гости к Сююмбике-ханум. В её положении не помешают советы опытной женщины. А я, как вам известно, мой хан, произвела на свет двух крепких, здоровых сыновей. К тому же развлеку её рассказами о Джиене, ведь ханум так любит этот праздник, а посетить его не смогла.
– И сколько ты желаешь там гостить?
– Думаю, два дня, мой господин.
– Что же, ступай, и передай мои наилучшие пожелания Сююмбике-ханум. Я навещу её в самое ближайшее время. – Повелитель не обратил внимания на упреждающие знаки, какие делал Джафар-ага из-за спины Фатимы. Он кивком головы отпустил свою жену.
Евнух с трудом дождался, пока захлопнутся двери за матерью наследника:
– Мой господин, не кажется ли вам, что в эту поездку мне следует отправиться вместе с Фатимой-ханум? Я бы не доверил ей последнюю наложницу в гареме, не то что нашу луноликую ханум.
Сафа-Гирей переменил позу и вздохнул. Ему казалось, что он никогда не увидит долгожданных красавиц:
– Джафар-ага, я ценю твою преданность старшей госпоже, но иногда ты слишком осторожен. Фатима недавно навещала мою дорогую Сююмбику, и, хотя в тот раз ты уверял, что ей грозит опасность, всё обошлось. И Сююмбике кажется, что их отношения налаживаются, а это значит, что в гареме наконец-то воцарится мир хотя бы между моими жёнами. Как бы мне хотелось, чтобы это произошло сейчас, когда у меня появились эти милые кошечки, которые ждут своего звёздного часа вон за той занавеской! Пусть мои жёны дружат, ходят друг к другу в гости, а мне хочется только одного – твоих юных прелестниц. Джафар-ага, очнись же, наконец!
– Как пожелаете, повелитель! – Ага с трудом подавил в себе зловещие предчувствия и взмахнул расшитым павлинами китайским платком. – Ваше желание – закон, мой господин!
Глава 18
За занавесями запела нежная флейта, переливчато поплыла мелодия, ласкающая слух. Повелитель расслабился, откинулся на спинку низкого сидения в предвкушении волнующего зрелища. Бубен прибавил к флейте звон серебряных колокольцев, а за ним, пробуждая, призывая к действу, раскатистый барабан рассыпал зажигающую дробь. Дрогнули занавеси, и, словно внимая призывным звукам, одна за другой красавицы появились перед Сафа-Гиреем. Они возникали из манящей полутьмы, слепя блеском украшений и едва прикрытой наготой, их тела просвечивали во множестве цветных, тончайших, как паутина, покрывал и дразнили мужское воображение. Единственно, что оставалось открыто взору повелителя, – это горящие глаза, искусно подведённые сурьмой. Блеск их соперничал со сверкающим огнём драгоценностей и серебряных монеток, нашитых на покрывала. Звон этих монеток сопровождал каждое движение наложниц, усиливал гармонию звука и танца. Сафа-Гирей не мог оторвать глаз от завораживающего зрелища,