– Приготовь сегодня её, ага.
Главный евнух проводил хана, который отправился на излюбленный смотр конной гвардии, и довольно потёр руки. Девушка, выбранная Сафа-Гиреем, могла возвысить Джафар-агу, в этой девственнице угадывалась склонность к порочности. А повелителю предстоящей ночью, ага это чувствовал, хотелось испытать острые ощущения. Отдав необходимые распоряжения для подготовки наложницы к ночной встрече, евнух опять почувствовал тревогу. Какое-то неуловимое, зловещее предчувствие витало в воздухе, и со звериной интуицией Джафар-ага чувствовал, что это связано с любимой госпожой. Нахмурившись, главный евнух вызвал служителя гарема:
– Где сейчас Фатима-ханум?
– Она уехала около часа назад, господин.
Джафар-ага нервно стиснул пальцы: «О, как она торопится, в этом есть что-то страшное. Но почему мой господин пожелал развлечься именно сегодня? Если бы не наложница, которую так возжелал хан, я бы помчался в имение к моей госпоже. При мне Фатима бессильна, её яд лишь брызжет, не причиняя вреда. Я управляюсь с ней подобно заклинателю змей, знающему все уловки этой твари!»
Джафар-ага вздохнул и отправился проследить, насколько тщательно готовят к первой ночи с господином чёрную девственницу.
Фатима-ханум всегда помнила о своём высоком положении и никогда не выезжала из дворца без большой свиты. И сегодня она прибыла в имение старшей госпожи в сопровождении личного евнуха Хасана, прислужниц и охраны. Сююмбика, удивлённая столь неожиданным визитом, с радушием встретила мать законного наследника. С их последней встречи не минуло и месяца, и ханум свыклась с мыслью, что Фатима отныне не проявляет к ней враждебности.
Знатная гостья едва переступила порог, как пожаловалась на вновь установившуюся жару и пыльные дороги. Она попросила приготовить баню, а заодно зазвала с собой и хозяйку. Через час обе женщины уже возлежали в чашах из мрамора, наполненных тёплой душистой водой. Сююмбика расслабленным движением руки отгоняла плавающие вокруг неё лепестки диковинных цветков. Здесь был состав из десяти самых чудодейственных и ароматных растений, которые оказывали волшебное действие на женскую кожу. Фатима украдкой наблюдала за своей соперницей, беременность лишь немного испортила божественные формы молодой женщины, выделяясь заметно округлившимся животом. Фатиму растущее чрево разлучницы сводило с ума, она стиснула зубы: «О Аллах, не допусти, чтобы этот ребёнок появился на свет!» Но вслух произнесла совсем другое:
– Моя дорогая, мне хотелось навестить пристанище вашего одиночества, чтобы немного развлечь вас. Сожалею, что и вам пришлось испытать на себе невнимание повелителя, я слышала, он давно не был здесь?
– У хана так много государственных дел.
– Я думаю иначе: у повелителя появилось достаточно развлечений. Вчера ему прискучила его игрушка – эта смазливая уруска, и он взялся за девственниц! Я достаточно хорошо знаю своего супруга. Теперь, пока ему не надоест развлекаться с ними, он и не вспомнит о вас.
Сююмбика сердито хлопнула по воде ладонью.
– О несравненная Фатима-ханум, вы умеете утешать, как никто другой, – саркастически заметила она.
– К чему лить в уши сладкую ложь? – пожала полными плечами Фатима. – Мы все привыкли к подобному обращению хана, он так падок до всего нового!
– Давайте оставим этот разговор. – Сююмбика постаралась улыбнуться гостье. – Наш господин – сильный мужчина, и он обладает правом иметь столько женщин, сколько пожелает. А нас с вами ждёт хорошее угощение иного рода. Мой повар в честь вашего приезда обещал сотворить невероятное!
Пиршество двух ханш затянулось надолго, блюда сменялись одно за другим. Гибкая, как тростинка, танцовщица плавно двигалась под звуки флейты. Следом Оянэ ввела древнего старика, воспевавшего род Идегея, из которого вышли обе женщины. Под напевы старинных жыр-дастанов Фатима прослезилась:
– Ханум, мы с вами рождены для большой власти, наш род славен и знатен! Как смеет наш муж, этот выкормыш Гиреев, пренебрегать нами?! Он лежит сейчас в объятьях ничтожной рабыни-наложницы, а наши тела забыли само дыхание любви!
Сююмбика оттолкнула предложенное блюдо с фруктами, она чувствовала, что не в силах больше сдерживать себя:
– Фатима-ханум, не забывайте, что вы говорите о нашем господине – казанском хане!
– А я ничего не забываю! – голос Фатимы вдруг сорвался на визг. – Ты не знала, как плачут по ночам брошенные жёны, ты не познала на себе презрение и равнодушие собственного супруга! Когда он ласкал тебя, вспоминала ли о нас? А мы тоже ждали его в своих покоях, только утешаться нам приходилось, плача в подушку. А теперь и ты выпьешь эту горькую чашу до дна, о наша старшая госпожа!
Хриплый смех Фатимы прорезал тишину комнаты и резко оборвался. Женщина подскочила с места и бросилась к выходу:
– Хасан, – окликнула она евнуха, – мы уезжаем!
В груди Сююмбики всё клокотало, но она в очередной раз подавила яростную вспышку гнева, не следовало нарушать законы гостеприимства.
– Куда же вы поедете, госпожа, на дворе уже ночь?
– Для меня теперь и день, как ночь! – яростно отпарировала гостья, но в тот же миг что-то обмякло в ней. Фатима в нерешительности затопталась у двери, отголоски мимолётных мыслей тенями проносились по её смуглому лицу.
– Сейчас полнолуние, – неожиданно спокойно произнесла она. – Кони быстро домчат нас до Казани.
Она странным взглядом окинула Сююмбику:
– Наверно, мне не следовало приезжать к вам с такой горечью в сердце, ханум. Прошу простить меня. А в качестве примирения проводите меня до лестницы.
– Я не таю обиды, забудем этот неудавшийся разговор. – Сююмбика шагнула вслед за Фатимой, а та властным знаком остановила отправившуюся было с ними Оянэ:
– Поторопи моих служанок.
Верная нянька потопталась в нерешительности, но не посмела ослушаться. А Фатима остановилась на лестнице, внимательно вгляделась вниз. Ступени длинной и крутой лестницы с причудливо извивающимися позолоченными перилами терялись в полумраке слабо освещённого