Глава 4
Ханум Сююмбика готовилась посетить состязание чтецов. Оспорить звание лучшего среди лучших собирались поэты и сказители со всего ханства, приезжали и певцы степных эпосов. А из дальних городов и земель спешили ученики знаменитых школ, которые только пробовали силы в сложении стихотворных строф. Порою такие состязания длились по несколько дней, каждый участник находил в действии этом удовлетворение для души и ублажение для слуха. И часто из-под калямов выходили новые волшебные стихи, и на следующем состязании счастливый обладатель сочинённой жемчужины выдавал свой перл на суд товарищей.
Ханум знала, с каким нетерпением стихотворцы ожидали её, покровительствующую высокому искусству. Они готовы были дни и ночи напролёт читать великие творения поэзии, а в ответ мечтали принять награду из прекрасных рук казанской госпожи. Она могла одарить их любой безделицей, но поэты, эти дети природы, остались бы безмерно счастливы уже одним её благосклонным вниманием. Но сегодня Сююмбике захотелось принести на состязание поистине ханский дар, она решилась раскрыть сокровищницу своего книгохранилища.
Здесь в сафьяновых переплётах хранились тома, которые собрала ещё ханум Нурсолтан. Были и книги, которые восточные купцы, послы и знатные вельможи дарили ей – Сююмбике, зная о страсти госпожи к чтению. Ханум раскрывала сундучки, в которых покоились бесценные сочинения, перебирала их. С каждой из книг были связаны свои истории, воспоминания и душевные волнения, пережитые за чтением творений великих. На одной из них её рука задержалась, то был том, обтянутый небесно-голубым сафьяном, и он появился у госпожи не так давно, в тот год, когда бек Тенгри-Кул прибыл из Герата. Он привёз великолепную книгу в дар казанской ханум от местного правителя. «Пятерица» Навои [94] оказалась ещё ценней от того, что к рукописи этой приложил руку великий Султан-Али, прозванный «царём каллиграфии» [95]. Фолиант был верхом совершенства, он соединял в бессмертном творении Навои мастерство миниатюриста, переплётчика и каллиграфа. Нет! Ханум не могла отдать столь дорогую её душе книгу в руки даже самого талантливейшего из чтецов. Она провела ладонью по шероховатой обложке, и всплыли давние воспоминания…
То была её первая встреча с беком Тенгри-Кулом после долгой разлуки. Сююмбика помнила его коленопреклонённым у трона, но такого независимого, с гордой и благородной осанкой. Он торжественно и с соблюдением всех сложных церемоний вручал ей дар гератского правителя. Но глаза Тенгри-Кула сияли так радостно, что рушили всю официальность обстановки. Хотелось тогда подняться навстречу своему давнему другу, поднять с колен и сказать, как она счастлива видеть его вновь в Казани!
Сююмбика машинально раскрыла книгу, её пальцы заскользили по красочным виньеткам и миниатюрам. Она улыбалась, думая о Тенгри-Куле, но улыбка пропала внезапно, как и возникла. Молодая женщина печально вздохнула и захлопнула книгу, ей вспомнилось всё, что последовало за приездом бека в Казань. Она припомнила тяжёлые дни метаний и недоверие, которое возникло между ней и Сафа-Гиреем, вспомнилась и ревность хана, отравлявшая их любовь. Стремясь забыть о неприятных воспоминаниях, она постаралась вновь углубиться в выбор награды и, наконец, остановилась на «Пятерице» Низами [96].
На площади, мощённой камнем, высилось белоснежное здание с высокими резными сводами, называемое в народе Китапханэ. В последние годы состязание проходило здесь, и уже с утра пишущая братия собралась у врат книгохранилища. Восторженные юноши-шакирды обступали знаменитых казанских поэтов – Мухаммад-Шарифа, царедворца Гарифбека, воспевавшего прекрасную Сююмбику-ханум и Мухаммадьяра, прославившегося поэмой «Дар мужей» [97]. Не меньший интерес вызывали стихотворцы из дальних земель, они старались не мешаться с казанцами, и каждый из них ревниво стерёг хуржум с прекрасными творениями своей страны. Собравшиеся желали вынести на суд великой ханум извечный спор, кто из поэтов Востока более славен. Одни превозносили певца любви Низами, другие боготворили Алишера Навои, третьи говорили на сладкозвучном языке Мир-Хосрова [98]? Велик и стар, как сам мир, был этот спор, и никогда не приходили спорщики к единому мнению, но они пускались в путь, искали истину и опровергали мнения других.
В толпе царило заметное волнение, все уже знали, что состязание и в этот раз посетит сама Сююмбика-ханум – основательница Китапханэ. В своё время именно по просьбе любимой супруги Сафа-Гирей повелел заложить это здание. Оно вознеслось рядом с прекрасной мечетью с восемью минаретами и стало ещё одним украшением столицы. Теперь собранные в нём сочинения услаждали умы и сердца учёных юнцов и мудрых мужей, и многие казанцы, стремясь к светочу знаний, посещали просторные светлые залы со сводчатыми потолками и большими окнами. Китапханэ вместило в себя немалое количество полок, где хранилось богатство этого здания – книги. Здесь же, в специально отведённых помещениях, трудились казанские каллиграфы, неустанным трудом своим пополнявшие сокровищницу книгохранилища. Они переписывали Коран и тафсиры [99], труды поэтов и учёных, лекарей и мыслителей. Казанцы зачитывались поэмами Алишера Навои, «Гулистаном» Саади, «Шах-наме» Фирдоуси, трудами Ибн-Халдуна, Бируни и знаменитыми «Канонами лекарского искусства» Абу Али ибн Сины [100]. Творения покинувших бренный мир булгарских и казанских поэтов переписывались многократно, а цитаты из их произведений были на слуху у всех.
Наконец долгое ожидание собравшихся вознаградилось, и ханум Сююмбика прибыла на состязание. Высокородную госпожу сопровождала личная охрана, ногайцы хмуро вглядывались в лица шакирдов, поэтов и чужеземцев, с почтением кланяющихся казанской ханум. Они не позволяли приближаться к своей госпоже и проследовали вслед за ней на помост, где под балдахином уже было установлено роскошное сидение с высокой спинкой.
Чтецы, записавшиеся в числе первых, выступили из толпы, и с позволения Сююмбики поэтическая битва началась. Казанская госпожа с наслаждением окунулась в волшебный мир певучих строк и великих мыслей, они рождали в груди ответное трепетное чувство и желание стать чище, возвышенней и прекрасней. Почти все читали на тюркском языке, словно вторили великому Алишеру, который призывал писать не на общепринятом персидском, а на близком и понятном языке тюрков. Его слова даже украсили портал Китапханэ, и каждый мог прочесть с гордостью: «И этот цветущий сад, и эта сокровищница были до сего времени скрыты от людей, до их ценностей не дотрагивались человеческие руки…» Казалось, вняли этому призыву и два мюрида, которые решились изобразить сценку, по преданию, случившуюся в Шемахе между правителем Ширвана и бессмертным Низами. Рослый мюрид изображал грозного ширван-шаха, он требовал от поэта писать на языке знати – фарси. Мюрид пыжился, подражая высокомерному правителю, и говорил строго, чем вызывал невольную улыбку на устах присутствующих: