Когда многотысячная орда хана Сагиба ступила на берег Оки, крымский повелитель, надеявшийся на лёгкую победу, к своему удивлению, обнаружил на другом берегу большое войско с пушками и пищалями. Мрачный Гирей взошёл на холм. Он был не готов к серьёзному бою, и противник страшил его. Хан обернулся к сподвижникам и попрекнул их в обмане:
– Меня уверяли, что все полки урусов ушли к Казани, что я нигде не встречу сопротивления. Нойон Акбулат, что вы видите впереди?
Акбулат выступил вперёд, склонил голову:
– Это урусы, повелитель.
– У меня есть глаза, – процедил Сагиб-Гирей. – Я, как и вы, вижу тысячи, они готовы вступить в битву! Кто уверял меня, что этот поход будет лёгкой прогулкой, охотой на трусливого зайца? У вас есть глаза, и они видят, сколько врагов стоит на том берегу. У вас есть уши, и они слышат грозный гром их пушек. Я не могу положить здесь всех своих воинов!
Хан грозно взглянул на пытавшегося возразить нойона:
– Мы пришли брать добычу, а не терпеть поражения. Приказываю, ночью отойти от реки!
Крымское войско так и не вступило в бой, под покровом ночи покинуло свой стан и отправилось назад. Чтобы хоть в чём-то досадить врагу и порадовать своих людей добычей, хан Сагиб штурмовал Пронск, но и там его ждала неудача – Пронск устоял, а раздосадованный повелитель вернулся в Бахчисарай с пустым обозом. Крымский хан мог утешиться лишь одним: Москва в те дни так и не решилась напасть на Казанское ханство.
Осень наполнилась ещё большим непониманием и откровенной враждой. Хан Сафа-Гирей больше не доверял казанским вельможам, и собрания дивана проходили в ожесточённых обвинениях друг друга. Нередко разгневанный повелитель покидал совет, не дождавшись окончания заседания, всё больше сплачивал он ряды крымцев и опирался лишь на них. Переписка с Бахчисараем привела к одному выводу: оба Гирея решили, что Москва вновь стала сильным и опасным противником, а врага следовало давить и не позволять поднимать ему голову.
В начале зимы хан Сафа преодолел сопротивление дивана и отправился с набегом в Муром. С особым ожесточением он грабил и сжигал попадавшиеся по дороге сёла и деревни, но навстречу отрядам Сафа-Гирея выступил касимовский хан Шах-Али, и казанский повелитель, не готовый к серьёзному столкновению, отступил назад.
Так случилось, что в этот год, дав достойный отпор крымцам и казанцам, Москва нанесла жестокий удар по самолюбию обоих Гиреев. И это стало началом конца.
Глава 7
Блистательный Мухаммад-бек чувствовал смертельную усталость. По приказу улу-карачи Булат-Ширина он побывал во многих даружных центрах ханства – в Арске, Алабуге, Биляре, Булгаре; посетил вотяков, черемисов, Алатур и Мухши. Везде он склонял местных эмиров и мурз, владетелей здешних земель, к союзу с казанским улу-карачи. Мухаммад-бек умело подогревал и разжигал тлевшее ранее недовольство ханом Сафой. Его ожидала удача. Горячие слова, обвиняющие крымского выходца, падали на благодатную почву, в каждой даруге встречались обиженные. Кто-то после смерти ближайшего родственника не получил наследственное имение, кто должность, а кто ярлык [106], которыми теперь пользовались незаконно возвысившиеся крымцы. Мухаммад-бек слал гонца с подробным отчётом во дворец Булат-Ширина, в ответ ждал сигнала о начале переворота или о движении московитов из Владимира. Но Казань молчала, и бек отправлялся дальше по дорогам ханских провинций, то утопающим в пыли, то раскисшим под нудным дождём. Гонец с приказом вернуться в столицу нагнал его в городке Мухши, и в начале зимы по уже устоявшему санному пути Мухаммад-бек въезжал в столицу.
Направляясь к Туменским воротам цитадели, вельможа неспешно оглядывал город, который покинул ещё в начале лета. Тогда сады стояли в цвету, и деловитые куры копошились в придорожном бурьяне. Сейчас же зима укрыла столицу снежным покрывалом, она накинула белый шлейф на ветви деревьев, облепила серые заборы, намела высокие сугробы, мешавшие проезду на узких улочках. На крышах домов высились нахлобученные снежные шапки, а по краям свисала звонкая бахрома из хрустальных сосулек. Шумная ватага мальчишек в распахнутых настежь полушубках и растрёпанных малахаях развлекалась тем, что лепила снежки, сшибала ими остроконечные сосульки. У богатого дома зажиточного казанца два невольника убирали снег, расчищали проезд. Мухаммад-бек перевёл неторопливый взгляд за овраг, туда, где по сторонам разбегались кривые улочки с разбросанными в беспорядке приземистыми лачугами, – там находилась слобода гончаров. Казанский вельможа внезапно оживился. Вспомнилась летняя инспекция на базар Ташаяк, и образ тоненькой очаровательной девушки возник перед глазами. Как её звали? Кажется, Айнур. Удачное имя, и в самом деле «лунный свет», такой только и любоваться по ночам. Беку в тот день пришлось отменить свой приказ и на время позабыть о понравившейся девчонке, ведь по тайному приказу улу-карачи ему пришлось срочно отправиться в дальний путь. Но сейчас, кстати, вспомнилось о так и неисполненном желании. Давно бек не предавался любимым развлечениям, а после трудов праведных он заслужил эту маленькую забаву.
Айнур в тот день собиралась в баню. Бедный люд редко мог позволить подобное удовольствие, величественные каменные бани, служившие украшением столицы, обычно посещались знатью, торговыми людьми и зажиточными ремесленниками. Внучка старого гончара не могла и помыслить, что окажется в заведении, призванном услаждать изысканный вкус казанцев, в чьих кошелях водилась звонкая монета. А вчера соседка Биби вдруг попросила сопроводить её туда.
– Стара я стала, Айнур, уж не откажи побывать со мной в бане. Где за локоть придержишь, где потрёшь спину, а о плате не беспокойся.
Айнур обрадовалась и тут же застеснялась. Пришло на ум, не желает ли соседка хитростью проверить, не имеет ли девушка внешних изъянов. В слободе всем известно, что единственный сын дивана-Биби, красавец Данияр, заглядывается на Айнур. Девушка не раз слышала от сверстниц, как свахи водили невест в бани, ведь где ещё можно увидеть пороки девушки, обычно прикрытые строгой мусульманской одеждой? От подобной догадки у Айнур бегали мурашки по спине, она краснела и не раз роняла узелок, который готовила в баню. Как ей хотелось понравиться соседке, лишь девичья скромность не позволяла кричать всему свету о своей любви. Она сама не знала, когда мальчик Данияр, росший в соседнем доме и бывший неизменным дружком в детских играх, превратился в юношу, которым она грезила и ночью и днём. Но теперь Данияр казался ей таким важным и далёким,