– Пожар! Пожар!
Собаки тотчас откликнулись дружным многоголосым воем и лаем. Потом стали просыпаться люди.
Подбежали к горящему дому. Воспламенились уже и сараи, и амбары. С трудом разбудив хозяев, принялись спасать детей, выносить вещи. Народу сбежалось много, но огонь успел разгуляться вовсю. Предутренний ветерок помогал ему. Джигиты работали, не жалея себя, и вынесли много вещей. Один из гостей, обжигаясь, вытащил из окна дома с полыхающими дверями и крышей, ребёнка. Сагадат с учительницей таскали вещи, утешали плачущих женщин. Пожар разгорался всё больше. Сбегав в дом Габдуллы за насосом, Мансур с большим трудом сумел спасти от огня мечеть.
До восхода солнца сгорело восемнадцать домов. Восемнадцать домов превратились в пепел. Жители восемнадцати домов остались в том, в чём успели выскочить. Пожар начался посреди ночи, когда сон так крепок, а потому у людей сгорело всё, не сохранились ни куры, ни цыплята. Сгорело много коз, овец. От ожогов погибли лошади и коровы. Сохи, плуги, грабли, телеги, сани – всё пропало в огне. Без слёз нельзя было смотреть на эту жуткую картину.
Бедность, нищета, ожидавшая людей, вызвали в сердце Сагадат грустное чувство. Она знала, что это такое. Жаль было женщин, оставшихся в одних платьях, девочек, которые кормились продажей яиц и лишились средств к жизни, людей, потерявших всё. Не думая о том, как на это посмотрит Габдулла, она распорядилась раздать погорельцам плиточный чай, который предназначался жнецам, по одной плитке на дом, и по пять фунтов сахара. В большом магазине аула она купила четыре куска ситца, чтобы раздать женщинам и детям на платье. Человеку, у которого сгорела корова, дала на вечер свою и десять рублей – всё, что было при ней. Старухе, которая осталась без обуви, отдала свои сапожки. Вернувшись домой, велела доставить в аул по мешку ржаной муки, смолотой в амбаре на их паровой мельнице.
Усталая, она немного поспала, а потом отнесла вместе с Мансуром женщинам с малыми детьми по пять фунтов манной крупы. На аул, никогда не видевший от Амирхановых добра, всё это произвело огромное впечатление. Всё было так необычно, что люди даже о пожаре забыли. Мужчины и женщины только и делали, что говорили о доброте Сагадат. У Сагадат все эти события вызвали большой подъём, она впервые почувствовала себя счастливой оттого, что сумела помочь людям, попавшим в беду, и это принесло ей душевное успокоение.
Время шло, гости уехали. Но Сагадат всё не удавалось вернуться к занятиям. В Казанской губернии объявили о мобилизации. Эта весть перевернула жизнь в ауле вверх дном. Согласно объявлению, по всей губернии должны были забрать всех, начиная от джигитов, только в прошлом году вернувшихся с солдатской службы и собиравшихся обзавестись семейством, до сорокалетних мужчин, отцов пяти-шести ребятишек. Беда чёрной осенней тучей накрыла аул. Из одного дома должен был уйти сын, из другого – зять, из третьего – сам хозяин дома. Во всех семьях люди день и ночь проливали слёзы.
Тяжёлая весть застигла аул в самый разгар полевых работ: хлеба были сжаты лишь наполовину; зерно оставалось необмолоченным; со дня на день должны были поспеть овёс, полба; вполне созревшая гречиха с нетерпением ждала, когда люди наточат косы и примутся за неё, – все работы, составлявшие надежду и спасение крестьян в предстоящей зиме, ложились на плечи бессильных стариков, старух, усталых матерей четырёх-пяти ребятишек, на неокрепшие плечики детей.
Плакал весь аул – стар и мал. В конце концов горе взрослых и детей вылилось в ожесточение. Аул задыхался от злости и ненависти. Все чуяли: где-то, неизвестно где, сидит враг, который только и думает о том, чтобы забрать у них покой, сломать мирную жизнь. Темнота и невежество мешали людям понять, как, по каким законам развиваются события, не давали распознать причины, делали их ненависть слепой. Чувство это похоже на слепого крота, который тычется в разные стороны и рушит всё на своём пути. Мужики, которым предстояло идти на войну, ходили мрачные и злые, врагов искали на своей же улице. Прежде всего от них досталось тем, у кого не было сыновей, одни дочери – шесть человек; тем, у кого не было зятьёв, оттого что дочерям женихов не хватило; сломали запруду у мельника, у которого не было брата, чтобы проводить его на войну. У каждого встречного ломали баню. Под вечер, разгорячившись, пошли бить окна медресе, где все они учились и получили знания. На другой день избили старика, который лет пять-шесть назад был старостой, говоря:
– Почему ты не был справедливым старостой?
У женщины, которая шла с водой, помяли и искорёжили вёдра.
Аул трясло от слухов:
– Убивают такого-то!
– Такому-то дом подожгли!
Всю ночь не затихали рыдания, слёзные причитания, вопли, страшные звуки, похожие на завывания волков. Всё это, как чёрная громыхающая туча, набитая градинами небывалой величины, висело над аулом.
Габдулла был в отъезде. Кроме старого слуги, в доме из мужчин не было никого. Усадьба замерла от страха. Учительница и вовсе слегла. Сагадат, хотя и держалась молодцом, в душе тоже была полна тревоги. Нескольким наиболее надёжным пожилым работникам она велела на работу не ходить. Из аула снова слышались вопли, крики о помощи. Каждую минуту, каждую секунду Сагадат ждала незваных гостей.
Несмотря на разговоры о том, что кого-то грабят, убивают, жгут дома, Сагадат не верилось, что мужики способны зайти так далеко. Зная психологию крестьян, она держалась, не сходила с ума, как горожане, от разгулявшейся деревенской дури.
Во время утреннего чаепития стало известно, что охранника леса Фахри сильно избили. Работники привели залитого кровью охранника и уложили на сеновале. Вскоре после этого, нещадно погоняя лошадь, прискакал полевой староста с окровавленной головой и лицом. Узнав об истории его чудесного спасения, учительница чуть не лишилась чувств. Мало этого, к Сагадат явились два работника – сторож дома со скотником – и заявили:
– Мы уходим, дети у нас, ради твоего добра не станем рисковать головой, – и, не дожидаясь расчёта, торопливо уплыли в лодке за Идель.
Старый приказчик явился, чтобы дать совет:
– Не стоит ли Вам поехать на время в гости к такому-то хазрату?
Сагадат, принявшая решение не трогаться с места, сказала учительнице, которая умоляла её уехать:
– Если хочешь, поезжай, лошадь и лодка готовы, а я остаюсь.
После полудня на дороге показалась кучка людей, направлявшихся к усадьбе. За ними бежала ребятня. Они размахивали руками и что-то орали дурными голосами.
Сердце Сагадат дрогнуло. «Напрасно я