– Почему плохо глядел за лесом?!
Полевого старосту крыл и сволочил за то, что позволил аулу бесплатно пасти в его поле скот. Чтобы привести усадьбу в порядок, он решил остаться, строил какие-то планы, повсюду встревал в дела. Так и не поев толком, не поговорив с Сагадат, лёг спать.
Ночью на лугу загорелись пять или шесть стогов сена. От яркого зарева проснулись все. Увидев это, Габдулла, как шальной, метался от окна к окну. Он был похож на бешеного медведя в клетке. В отсветах пожара его волосы, усы, лицо приняли ярко красный цвет, глаза сделались страшными. Сагадат молча смотрела то на охваченные пламенем стога, то на обезумевшего от жадности Габдуллу, и о чём-то думала. Она видела, какими разными они с Габдуллой стали. Ей была понятна месть несчастных женщин, которые подожгли стога за то, что Габдулла забрал у них семена, а поведение мужа удивляло. Вскоре с другой стороны вспыхнули ещё четыре стога. На красном лице Габдуллы обозначился ужас. Из дома, освещённого заревом, вышли два приказчика. Увидев Габдуллу, они сказали:
– Они ещё покажут, как отбирать у них семена! – и ввернули парочку слов, которые нельзя вставить в книгу.
А ещё добавили:
– А ведь горит! Давай кричать «ура»! – и они закричали «ура».
Габдулла побагровел и стал трястись от бессильной злобы. Глаза его встретились с глазами Сагадат, которая стояла у другого окна. В её спокойном открытом взгляде, уверенном в своей правоте, Габдулла прочёл, что сам во всём виноват, что сено горит только из-за его жадности. Он отвёл глаза, не желая принять обвинение. Взгляд чёрных глаз Сагадат не покидал Габдуллу. На другой день, послушавшись совета старого управляющего, боясь, как бы огню не предали усадьбу, он изменил своё решение. Вызвал приказчиков и оставил их на службе. И к Сагадат стал относиться мягче. Габдулла, это соединение трусости и жадности, был отвратителен Сагадат, примирения на этот раз не состоялось. Он так и уехал, не объяснившись с ней.
Габдулла успокоился, страх его прошёл, осталась только алчность. Мечта сделаться миллионером овладела им с новой силой. К Сагадат, которая мешала ему жениться на дочери миллионера, он стал относиться с ещё большей враждебностью.
Если до сих пор что-то удерживало их друг возле друга, то теперь оборвалась последняя нить. Габдулла считал себя отныне свободным человеком и стал вести себя соответственно: отыскал где-то продажных русских женщин и вернулся к прежнему забытому образу жизни. Мнение Сагадат, всегда придирчиво оценивавшей его поступки, перестало его волновать. Последняя дорожка к сердцу Сагадат исчезла для него. Он с облегчением перевёл дух, освободившись от её невидимого контроля. Как пёс, сорвавшийся с цепи, он пустился во все тяжкие, стал безудержно предаваться разгулу. Иногда в такие дни он, хотя и вспоминал Сагадат, но уже не боялся её взгляда, который раньше сдерживал его. На её немой укор: «Как же тебе не стыдно?», он дерзко отвечал:
– А вот так! Почему ты помешала мне стать миллионером? – и заливался смехом, довольный, что мстит ей.
Сагадат тоже поняла, что их уже ничто не связывает, казалось, она покончила с делом, которое больше не приносило удовольствия. Вечерами, когда она оставалась одна, душа её уже не болела, как раньше, за мужа: «Как там Габдулла, не голоден ли? Служанка Асма хорошо ли кормит его, не заносил ли одежду, не заболел ли?» Ей было теперь неприятно даже имя Габдуллы и вспоминать этот сам собой закончившийся эпизод жизни не хотелось. Нарыв прорвался, не причинив боли. Ей порядком надоело всё это. Проблема стала привычной, потеряла остроту. «Да будь, что будет», – решила она без всякого сожаления. Замужество перестало тревожить её.
С отъездом Габдуллы она снова взялась за учёбу. Жизнь потекла по-прежнему. Бедным женщинам, приходившим из аула, она не переставала помогать, но давала что-то из своих вещей – старые платья, старую обувь, в хозяйственные дела усадьбы больше не вмешивалась. Работы у крестьян в поле было много. Заниматься поджогами они перестали, зато снопы в поле стали пропадать чаще, и деревья в лесу рубили нередко. Но приказчики смотрели на это сквозь пальцы, так что отношения между аулом и усадьбой внешне оставались мирными. Однако разговоров по поводу земли, леса, лугов становилось всё больше. Старики стали говорить, что, мол, угодья эти раньше принадлежали аулу, а хозяева усадьбы захватили их только потому, что подкупили начальство. Молодёжь верила им и только выжидала случая, чтобы отомстить.
Пришла осень. Сагадат решила держать экзамены по предметам, которые изучала, и получить свидетельство. Когда настало время, она вместе с учительницей поехала в Казань, чтобы подать прошение. Габдуллы в Казани не было, поэтому, не советуясь с ним, она написала прошение и пошла к начальнице женской гимназии. Пожилая, представительная, очень опрятно одетая начальница приняла их у себя в кабинете. Оказалось, что она тридцать лет работала учительницей в Казани, столице татар, за это долгое время у неё в гимназии получили образование две дочки татарских мурз, но ей никогда не приходилось видеть, чтобы богато одетая женщина обращалась к ней с подобной просьбой. Это её очень удивило. Начальнице были не чужды настроения старых народовольцев:
– Вот и татары стали просыпаться, – широко улыбнулась она, – потянулись к гуманизму и прогрессу.
Она ласково стала расспрашивать Сагадат, кто она. Сагадат, быстро освоившись, давала полные ответы. Увидев, что Сагадат в своём прошении просит аттестовать её за два класса, начальница была удивлена. Взяв бумагу в руки, она помолчала, потом сказала:
– Два класса – это так мало, там и знаний очень мало, и прав нет никаких. Не лучше ли будет держать экзамены за четыре класса?
– Думаю, что для этого у меня мало знаний, училась я дома, бессистемно.
– Не думайте, что четыре класса так уж много, это очень скромный объём знаний. – И стала задавать Сагадат вопросы. Выслушав, сказала: – Вполне, вполне достаточно. Будете сдавать за четыре класса!
Сагадат не ожидала ничего подобного и покраснела.
– Может, я и знаю предметы, но мой русский ещё слаб.
– Знаю, знаю, –