С годами приобретающий цвет благородного мрамора лицо Шауката-абый отражает его внутреннюю, божественную красоту. Своей скромностью, в то же время знанием своего достоинства, он напоминает первозданную природу. К нему нельзя прикасаться, разрешается только любоваться со стороны. В то же время спутник великих людей – одиночество. Какой бы тёплой, даже горячей ни была любовь народа, не может заглушить чувства одиночества, внутреннюю тоску. Душевные тайны можно поведать только одному человеку. А его нет. Те, кто кружится вокруг него, называя Альмандар-бабаем, не знают, что творится в его душе.
Артисты – народ искренний, в пословицах-поговорках о таких говорится, как о людях, у которых «что на уме, то и на языке». За время наших прогулок по саду Шаукат-абый успел рассказать много интересных, поучительных историй о личной жизни, о ролях, сыгранных на сцене театра. Мне посчастливилось одному слушать этого выдающегося человека, обладающего даром очаровать, покорять большие залы. С. Хаким, несомненно, такие мгновения выразил бы в стихотворных строчках: «Во мне горит чувство гордости…» И будущее, и жизненный путь великих людей не может, оказывается, быть обычным. История его любви и семьи подобна поэме. Полюбив девушку (свою будущую жену), с которой вместе учился в театральном училище, купаясь в океане взаимной любви, он мечтал о счастливой семейной жизни. Повестка в армию грянула словно гром среди ясного дня.
Молодые на следующий день побежали в загс и, объясняя, упрашивая и показывая бумагу военного комиссариата, узаконили свои отношения. Родителям и родственникам ни слова не сказали. Обнялись, поцеловались и – расстались. В то время срок службы был достаточно долгим. Шаукат четыре года охраняет государственную границу, и утешением для обоих служат только письма, омытые горячими слезами. После возвращения из армии молодые сердца объединяются, создают семью, справляют свадьбу, растят детей, делают карьеру. Погружённый в любимую работу, Шаукат о высшем образовании, дипломе и не думает, его счастливые дни проходят между сценой и семьёй.
Выдающаяся личность, опираясь на свою палку, степенно шагая по саду, вспоминает сладкие мгновения прошедших дней, предаётся чувствам, упоминая о рано покинувшей его жене, и, радуясь понятливому слушателю, рассказывает и рассказывает… Голос у него приятный, ласковый, не утомляет…
– Ваши дети живут своими семьями, не грустно ли одному, без жены? Не думали снова жениться, обрести себе опору в жизни? – осмеливаюсь спросить у Шауката-абый.
По выражению его лица можно догадаться, что такой вопрос ему приходилось слышать не раз, и он отвечает:
– Нет, мысль о повторной женитьбе и в голову не приходила. Мы с Иреком Багмановым договорились не заводить новую семью. Да, были предложения от женщин, хорошо меня знавших и не представлявших о моей жизни… но ни одна из них не смогла вытеснить из сердца мою жену.
– Может быть, надо было попробовать пожить с кем-то? Одному очень тяжело, наверное? – Говоря так, я начинаю рассказывать про свою судьбу, о том, как женился после смерти жены, что живём мы хорошо. На это у Шауката-абый свой философский взгляд.
– Как гласит поговорка: «Жениться – легко ошибиться». Намерения женщин, которые желали связать себя узами брака со мной, я читал по их глазам. Если одна считала меня богатым, другую привлекала актёрская слава, многим нужна была моя квартира, выделенная Шаймиевым. Никто не стремился выходить замуж за прежнего простого Биктемирова. Вот таким образом я остался в положении отколотого зеркала. И из театра ушёл.
Хотя у меня и не было полномочий, но я добавил:
– Вот это зря сделали. Театр имени Камала без вас невозможно представить.
– Меня никто не вынуждал. По собственному желанию оставил работу.
– Всё равно поторопились, – не сдаюсь я.
– Талгат, в театр пришло новое, молодое поколение. К актёрскому труду, сущности творчества отношение другое, ценности иные, я их не слышу, они не видят меня. Общаемся как глухие со слепыми. А результата нет.
В то время я думал, что мастер сцены, достигший таких высот величия, наверное, преувеличивает, ведь пожилые люди бывают обидчивы. Теперь, когда в нашем учебном учреждении начались изменения, сокращения, представляю напряжение отношений между поколениями.
– Не грустно ли жить в одиночестве? – снова повторяю я свой вопрос.
– Каждый период жизни человека имеет свой интерес и смысл, в молодости – одно, в старости – другое.
– Вы, наверное, живёте в мире сыгранных вами героев?
– И такое бывает, Талгат. Я проживаю в огромной, как деревенский луг, квартире. Целыми днями собираю с пола крупинки мусора. Увижу на ковре пушинку или щепку, радуюсь, словно ребёнок, поднимаю его и, прежде чем понесу в мусорное ведро, сначала поговорю с ним, посоветуюсь… Когда начинает надоедать белый свет, направляюсь сюда, в больницу. Здесь больше лежат пожилые, меня узнают, общаются, разделяют мои горести и печали.
Беседовать с Шаукатом-абый интересно, он не надоедает, не задаёт лишних вопросов, больше сам говорит. Разве можно не гордиться тем, что я один наслаждаюсь этим голосом, который растопил души тысячи людей, согрел и утешил их, заставлял плакать? В то же время грустно и обидно осознавать, как коротка человеческая жизнь и что пожилые люди постепенно выпадают с крутящего колеса судьбы.
После нашей последней встречи, чуть погодя, я услышал, что у Шауката-абый случился инсульт. Будучи «знакомым» с этой коварной болезнью, я понял, что она не отпустит великого актёра. Врачи, дети, особенно сын-полковник, не отходили от него, сделали всё возможное, но не смогли его спасти.
В августе 2010 года мне довелось лечиться в «обкомовской больнице» вместе с ещё одним выдающимся человеком – артистом театра Г. Камала, прославившимся чтением произведений Г. Тукая и посвящённых поэту стихотворений Ильдусом Ахметзяновым. Он в больницу лёг на несколько дней раньше, чем я, и расположился в 25-й палате. Мы познакомились, пока сидели за очередной порцией каши. Ильдус-эфенде пригласил меня переселиться к нему и вежливо предложил мне свободную кровать возле окна (стояли жаркие дни, а здесь было прохладнее). Сначала я к нему относился как к брату одного из национальных поэтов, автора стихотворения «Площадь голодовки» Рашида Ахметзянова, позднее я узнал его как человека, имеющего личное мнение, всему свою оценку. Конечно, я уважал его за выступления на сцене с глубоко содержательными произведениями. Всё же, не скрою, существовал стереотип мысли, что для чтения написанного другими много ума не надо. И что произведения они озвучивают, подлаживая голосовому потоку, не уделяя внимания на содержательную