Дома огонёк едва мерцал в единственном кухонном окошке. Гаухар достучалась не сразу, – Забира, под шум метели, должно быть, раньше обычного задремала. Добрая женщина схватилась было за ручки остывшего самовара, но Гаухар решительно отказалась от всего: в гостях её и накормили, и чаем напоили.
Спать не хотелось: кажется, непогода возбуждающе подействовала на Гаухар. Она тихонько бродила по комнате, иногда откидывала занавеску, стараясь разглядеть сквозь запорошённое снегом окно, что творится на улице, а больше сидела за столом, подперев щёки ладонями. Она и раньше иногда задумывалась над жизнью Миляуши и Вильдана, тем более сейчас, под свежим впечатлением, есть о чём подумать. Не то чтобы это было очень важно для Гаухар, но однажды у неё зародилось какое-то смутное, не совсем приятное чувство, и с тех пор оно время от времени даёт о себе знать.
Хорошо или плохо живут Миляуша и Вильдан?.. Задавая себе этот вопрос, Гаухар не ставила перед собой сознательно какую-либо определённую цель, просто следовала за потоком своих мыслей. С точки зрения самих Миляуши и Вильдана, они, должно быть, хорошо, счастливо живут, с каким-то весёлым, жизнерадостным напором. К тому же влюблены друг в друга. Теперь вот квартиру удачно получили. Хлопот прибавилось, но это опять же радостные хлопоты. Казалось бы, чего ещё надо?
И всё же Гаухар сегодня, именно сейчас, впервые сказала себе: нет, она не могла бы так жить. Во всяком случае, не удовлетворилась бы такой жизнью. Трудно указать на какие-то определённые, режущие глаз изъяны в быту её друзей. От конкретных частных недостатков можно не в день, не в два избавиться. Но жизнь в целом – это ведь не комната: переставил мебель с места на место – и всё выглядит по-новому. Что-то облегчённое, беззаботное угадывается в поведении Миляуши и Вильдана. Оба довольны друг другом, и не нужно им ничего искать, добавлять. Нынче хорошо, завтра, само собой, будет ещё лучше. А начнёшь «мудрить» – пожалуй, что-нибудь испортишь. Чего-то серьёзного недостает Вильдану и Миляуше. Главной цели, что ли, не хватает в их жизни?..
Гаухар ещё раз прошлась по комнате – пять шагов от угла до угла и столько же обратно. Тесновато! Она оглядела стены, знакомые до малейшего пятнышка на обоях. Хоть и висят на стенах рисунки, а всё же не очень нарядно, бедновато… Словно возражая кому-то, она повторила про себя: «Но ведь комната – это не вся жизнь». – «Что же, взгляни на всю жизнь», – будто послышалось ей в странных голосах вьюги за окном.
Не то чтобы испугалась Гаухар, но вдруг оторопь охватила её. «Других судишь-рядишь, а сама-то как живёшь?» – вслух сказала она себе. Во всех испытаниях, пережитых Гаухар после разрыва с Джагфаром, вот эти минуты, пожалуй, были самыми трудными и тяжкими. «Если кто послушает тебя, так может подумать, что ты завидуешь Миляуше и Вильдану». И она почти в отчаянии шептала: «Нет же, нет! Я не завистница, не дойду до такого позора! Должно быть, я просто устала бродить по извилистым тропинкам, которым не видно конца-краю. И всё время одна. Мне горько и обидно, что обделена женским счастьем и не на кого бывает опереться…» Конечно, она вспомнила об Агзаме и опять обругала себя: «Тебе он понадобился, чтоб опереться, а по-другому не могла вспомнить!..»
Потом мысли её устремились в ином направлении. Ей хотелось подумать что-то хорошее о Миляуше и Вильдане. «Чего ты требуешь от них? Ведь и года не прошло, как они поженились. Самые счастливые дни переживают, равных которым не будет. А работают и сейчас, пожалуй, больше, чем ты, преподают в старших классах. Что ты умела в их годы? Делала первые шаги в школе, да и то при помощи Джагфара. Тебе только ещё предстоят последние экзамены в институте, а у Миляуши и Вильдана уже давно дипломы… Стыдно тебе, Гаухар, стыдно!» – с ожесточением говорила она, словно кому-то другому.
Это была откровенная исповедь перед собою. И странно – чем безжалостнее была она к себе, тем легче становилось на душе. Всё же усталость брала своё. Гаухар уже бездумно смотрела в окно, – там, на улице, кажется, брезжил рассвет, а метель обессиленно утихала. Успокаивалась и Гаухар, уже не слыша прежней боли в груди.
Она заснула почти мгновенно, как только опустила голову на подушку. Но даже в этот короткий миг успела подумать об Агзаме: «Он где-то в отдалении. А позову – будет ближе… Ведь пошёл же со мной в театр, когда позвала. Мы славно провели вечер…»
Вероятно, именно это незаконченное воспоминание вызвало у неё улыбку, потому-то с лёгкой улыбкой на губах она и заснула.
* * *
Утро выдалось ясное, безветренное, с морозцем, свежие сугробы искрились на солнце. Вчерашняя ночь с её кошмарами смутно осталась в памяти как нечто сумбурное, нереальное. Утро вернуло Гаухар бодрость и спокойное, трезвое восприятие жизни. Она привычно торопилась в класс, где всё было знакомо ей – большая чёрная доска в жёлтой раме, парты, оживлённые и выжидающие лица ребят.
В коридоре ей встретилась Бибинур-апа, поздоровавшись, прошла было мимо, но, что-то вспомнив, остановилась.
– Гаухар, после уроков зайди ко мне.
Зачем она понадобилась директору, Гаухар не успела спросить – в коридоре раздалась трель звонка.
Последние два урока – арифметика. Кого вызвать к доске сегодня, Гаухар наметила заранее, и первой в её списке значилась Зиля. Ей казалось – девочка стала заниматься спустя рукава; она помирилась с Акназаром, много времени проводила вместе с ним, – возможно, это и отвлекало её от занятий.
Не подавая виду, что вызвала девочку с проверочной целью, Гаухар спросила, понятны ли условия задачи.
– Я всё поняла, – не колеблясь ответила Зиля.
Куском мела она набрасывала цифры на доске, беззвучно шевеля губами. Лицо у неё было сосредоточенным, короткие косички покачивались в такт движениям руки.
Гаухар склонилась над тетрадями учеников, проверяя диктант, и в то же время изредка посматривала на Зилю. Прежняя уверенность покинула девочку. Она топталась у доски, должно быть ожидая подсказки учительницы. Лицо у неё делалось всё более озабоченным, на лбу прорезались морщинки. Вдруг как-то особенно быстро глянула на доску, схватила тряпку, принялась стирать всё, что написала перед этим, – кажется, сама поняла, где