– Не помешал? Время-то позднее…
– Какое там помешал. Идём! – Иштуган сам повесил его пальто, и они вошли в зал.
– Вот ещё одна неугомонная душа! – представил Иштуган Антонова сидящим за столом.
Антонов учтиво поздоровался со всеми и бросил взгляд на разбросанные по круглому столу бумаги. Одного он не приметил – как дрогнула правая бровь у Сулеймана-абзы, что было признаком нерасположения к пришедшему.
– Почему ты не на танцах, га? – спросил он. – Сегодня вся молодёжь там. Попался мне с полчаса назад Назиров – мчится, будто на поезд опаздывает, ничего не видит вокруг, чуть не сшиб меня, проклятый. Не будь он начальник, поддал бы я ему.
– Когда парень спешит к девушке, ему всегда кажется, что он опаздывает, – в тон Сулейману сказал Матвей Яковлевич, разглаживая свои белые усы и посматривая с лукавой улыбкой на Антонова. – По крайней мере, в наше время так было, не знаю, впрочем, как сейчас.
Марьям не уловила, на что намекали старики, но, видя смущение Антонова, поспешила ему на помощь:
– Э, Матвей Яковлич, сами, наверно, были заядлым танцором. – Материнство так украсило по-девичьи стройную розовощёкую Марьям, что Антонов невольно залюбовался ею: «Сумел выбрать Иштуган».
– Бывало, – Погорельцев подмигнул Сулейману, – и мы плясали так, что подмётки отлетали у новых сапог.
Гульчира всё ещё не показывалась.
– Я, кажется, помешал вам? – сказал Антонов, кивнув подбородком на ворох бумаг на столе.
– Ничего. Небольшой перерыв полезен… Мы порядком уже сидим… – сказал Сулейман. – Невестка, может, по стакану чаю принесёшь? И гостю…
Нурия опередила её:
– Не беспокойся, Марьям-апа, я сама.
Один Антонов понял, почему она не хотела никого пускать на кухню, и, улыбнувшись, посмотрел в упор на Нурию, принёсшую чай на подносе, и подумал: «Да, сестричка краше старшей…»
Взяв из рук Нурии стаканы, Марьям поставила их перед гостями и пододвинула угощение.
Помешивая ложечкой густой, как дёготь, чай, Антонов решил про себя: замолчали о деле, боятся, верно, раскрыть секрет. Но Иштуган вдруг обратился к нему:
– Старикам я тут уже объяснил насчёт вибрации… Помнишь, я тебе рассказывал? Так всё подтверждается. Вибрация резца сама по себе, вибрация детали тоже сама по себе. Не зависят они друг от друга.
– Ну, ну? – заинтересовался Антонов.
– Остальное завтра на станке покажу. Я там одно приспособление сделал – гасит вибрацию резца. Но всё это пустяки.
Антонов заметил, как помрачнел Сулейман. «Ишь старая лиса, – подумал он. – Вот зайду к тебе с наветренной стороны, что сделаешь?»
– Гашение вибрации резца – это, положим, не пустяки. И учёные и простые токари, вроде нас с тобой, немало ломают головы над этим. Старикам это хорошо известно. Так ведь, Сулейман Уразметович?
Вопрос Антонова заставил Сулеймана-абзы задуматься. Он дорожил каждой искренней похвалой в адрес Иштугана. Сулейман считал, что старший сын недооценивает себя и свой труд рационализатора. И хотя чуял, что этот парень с чёрными усиками себе на уме, но доброе слово умилило старика. Однако Сулейман Уразметов был не так прост – старый воробей, на мякине не проведёшь.
– Слышал, сын? – подмигнул Сулейман Иштугану.
– Ладно, пускай будет так, – улыбнулся тот на подмигивание отца. – Но для меня это лишь шаг на длинном пути. Предстоит ещё найти способы гашения вибрации обрабатываемых деталей. Эта задача потрудней. Вот где я застрял. – И он стал вдаваться в подробности. – Со стариками вот советовался, может, и ты, Гена, что подскажешь?
Вошла Гульчира в простом домашнем платье и, сделав общий поклон, подсела к Марьям.
– Что же, я могу… Старики, небось, всё предусмотрели. Матвей Яковлевич с Сулейманом Уразметовичем – академики в этом деле. Нам за ними не угнаться…
– Академики, га!.. Смотрю я на тебя, парень, здорово ты научился подстилать соломку под бочок. Дипломатия хороша только при разрешении международных вопросов. А в нашем деле грош ломаный ей цена.
– Я вас, Сулейман Уразметович, не совсем понимаю, – смутился Антонов.
– Не понимаешь, что значит грош ломаный, га? Где же тебе понимать, ежели ты не хлебал лаишевского бульону [30].
– Вот где, Сулейман Уразметович, если на то пошло, высшая дипломатия, – засмеялся Антонов. – Клянусь, ничего не понимаю. В Лаишеве я бывал – сестра там у меня замужем – и суп там едал, но не заметил, чтобы он отличался чем от супа казанского или чистопольского.
– Это, наверное, был суп, сваренный твоей сестрой, – весело сказал Сулейман.
Антонов досадливо дёрнул плечом, но внешне старался держаться спокойно. Только взгляд стал чуть жёстче.
– Если интересуешься моим мнением, – сказал Антонов Иштугану, – изволь… Деталь сама по себе не даёт вибрации. Вибрацию рождает станок. Главный источник вибрации детали – сам станок.
Что-то чертя карандашом на бумаге, Иштуган спросил:
– Ты так считаешь? А ты думал над этим?
– Я думал и испытывал, – не допускающим сомнений тоном подтвердил Антонов. – Это и практикой доказано, и в технической литературе о том же говорится. Могу тебе дать свои журналы и книги.
– Что ж, книги возьму с удовольствием. Если можно, завтра же зайду.
– Пожалуйста.
– Гена правильно говорит, сынок, – сделал вид, что согласен с Антоновым, Сулейман. Он вовсе не хотел, чтобы сын всё до тонкостей выкладывал при этом несимпатичном ему парне. – Всё дело в станке.
– Но станок состоит из разных частей, – продолжал Иштуган, не обращая внимания на подмигивания отца. – И не каждая часть одинаково чувствительна к вибрации. А вот какая из частей оказывает решающее влияние на вибрацию – до этого ещё додуматься надо.
– Тут надобен доктор, – на сей раз уже с раздражением сказал Сулейман. – Без трубки, не прослушав весь станок, не доищешься, где самое тонкое место.
– Конечно, – согласился Погорельцев. – Дела ещё много… Но ты на правильном пути, Иштуган. Продолжай в том же духе. А пока разрешите мне откланяться – не попало бы от старухи. Совсем расстроена, бедняжка, что Баламир в больнице.
– И сегодня тоже ходила навещать Баламира? – спросила Гульчира.
– А как же. Лежит, уткнулся носом в стену. Не хочет даже разговаривать. А конца расследования и не видно ещё.
– А что, сам он не знает? – спросила Марьям.
– Как он может знать, ежели его тёмной ночью в спину ударили.
– Вот подлецы!.. В спину ножом, га!..
– Бандит какой-нибудь, верно… Ну, пойду. Будьте здоровы. – И, ткнув недокуренную папиросу в пепельницу, Антонов поднялся.
Это движение руки Антонова, потянувшегося с недокуренной папиросой к пепельнице, внезапно заставило Нурию глубоко задуматься.
Её уже несколько раз вызывали к следователю. Она рассказала обо всём, только об одном забыла рассказать – о том, что и Альберт, бросив недокуренную папиросу, вышел вслед