– Гладко работаете! – подивился артист.
Эта похвала пришлась по душе деляге. Он лукаво подмигнул и сказал:
– Это только вы в театре показываете, будто все карты раскрываются. В последнем действии у вас приезжает ревизия – и всем шахерам-махерам конец. В жизни-то по-другому случается.
– Вы ходите в театр?! – приятно изумился Николай Максимович. – Один дядька, лежавший на вашей койке, за всю свою жизнь ни разу ни побывал в театре.
– Нет, я время от времени хожу. Полезно бывает поглядеть, как на сцене раскрываются махинации… Если уж вы справедливо подметили, что все мы сейчас равны перед богом, так я скажу два словечка и о вашем театре, – смеясь, проговорил Париев. – Коли борьба с жульничеством и впредь будет вестись так, как вы изображаете, то настоящие жулики на веки вечные останутся безнаказанными. Очень уж у вас, Николай Максимович, легко ловят всяких фармазонов. Ваши контролёры на сцене дуют только на пену, а пена для того и всплывает на поверхность, чтобы лопнуть. Вот так-то!
Не пролежав и недели, Париев выписался. На прощание сказал Николаю Максимовичу:
– Задумаете построить дачу на Волге – наведайтесь ко мне. Чем сумею, помогу.
– Спасибо! Я уж попрошу Андрея Андреевича соорудить мне дачку из песка, – ответил артист, кивнув на Балашова.
Париев приложил руку к сердцу:
– Воля ваша! Но я думаю всё же, что артист прикидывается простачком только на сцене.
Как-то странно шевельнув густыми бровями, Париев вышел. Николай Максимович долго смотрел на его опустевшую кровать и произнёс философски:
– Жаль, рано выписался этот тип. Мне, бывалому актёру, полезно бы присмотреться к нему.
В жизни случаются всякие казусы. После Париева на эту же самую койку поместили старого большевика Леонтьева. Его перевели к нам из другой палаты, он уже ходил. Мы все полюбили его. Да и было за что. Каждый день он приносил нам свежие газеты, спрашивал, нет ли у кого каких поручений. Если кто из нас хотел по телефону сообщить что-нибудь домой или на работу, он охотно всё исполнял. Очень точно передавал и наши просьбы, и ответы нам. Если забудут кому-либо дать вовремя лекарства или у кого-нибудь ухудшится самочувствие, он сейчас же позовёт сестру. В больницу частенько наведывались наши друзья, чтобы справиться о здоровье, настроении. В палату их не всегда пускали. Тогда Леонтьев, наш безотказный «полномочный представитель», выходил к ним, потом возвращался со всякими новостями, – было такое ощущение, словно мы сами повидались с друзьями.
Он и с виду был приятен, этот добрый старик: волосы совершенно белые, но лицо ещё свежее, взгляд ясный. Когда-то он работал в Московском Кремле, общался с Лениным. Вечерами он долго рассказывал об Ильиче. Даже Николай Максимович, предпочитавший всегда рассказывать сам, слушал его с большим вниманием и старался выказать Леонтьеву уважение.
Был в нашем отделении ещё один старый партиец – Иван Фёдорович Антипов. Я и раньше немного знавал его.
– Что ж, выходит дело, и ты приболел? – сочувственно сказал он, зайдя ко мне в первый же день своего пребывания в больнице. – Умственная работа по сердцу бьёт. Надо бы тебе садом обзавестись. Вот я как начал возиться с садом, сразу почувствовал себя легче. Да вот маху дал: потный выпил холодного кваса – и прихватил жестокий бронхит.
У Ивана Фёдоровича привычка – сопровождать каждую фразу любимым присловием «выходит дело». Он произносил эти слова как-то по-своему – кругло, тепло, и мне казалось, что они только ему и присущи. В произношении другого человека, думалось мне, они потеряли бы своё звучание и естественность. Эти слова – опять же казалось мне – как нельзя более отвечали его высокому росту, крупным, рабочим рукам, всю жизнь имевшим дело с железом, его простоте и прямоте, присущим старым мастерам своего дела. Он был рабочим до революции, не ушёл из цеха и после Октября, хотя ему предлагали завидные должности. В нём воплотилась кристальная чистота простого народа, вера во всё лучшее. Но стоило разгореться спору и – не дай бог – кто-то начинал «гнуть не в ту сторону», – у Ивана Фёдоровича пропадала вся его деликатность, он резал правду-матку, не стесняясь в выражениях.
Я, признаться, любовался им. Часто задумывался над их дружбой с Леонтьевым. В этой внешне суховатой, немногословной, лишённой сентиментальности дружбе двух старых, испытанных коммунистов чувствовались по-настоящему искренние отношения. Если одному принесут из дома передачу, он не притронется ни к чему, пока не попробует товарищ; кто-то из них вдруг почувствует себя плохо – другой не отойдёт от него. Такую привязанность к другу я наблюдал только у подростков.
Когда Леонтьев, поправившись, выписался, в нашу палату положили ещё одного старика. Сначала санитарки притащили его неисчислимые стеклянные банки со всякими домашними лакомствами. Банки не уместились в его тумбочке, часть оставили на нашем общем столе. Потом заявился сам владелец банок – носатый с обвисшим, жирным подбородком и большим животом. В руках – толстая, суковатая палка. В ответ на наше «добро пожаловать» он проворчал, как индюк, что-то невнятное. Мы с первого же дня прозвали его Ворчуном. За несколько дней насквозь узнали его характер. Ворчун почти не разговаривал с людьми, беспрестанно ел и спал. Но прежде, чем уснуть, очень долго что-то бормотал сам с собой, как человек, у которого вконец испорчено настроение. Должно быть, такая болезнь у бедняги, решили мы.
Николай Максимович вознамерился было установить с ним добрососедские отношения, не раз пытался заговорить с присущей ему