Нашему негодованию не было границ.
Случилось так, что после того, как Леонтьев выписался, Иван Фёдорович Антипов перестал наведываться в нашу палату. А нам нужно было посоветоваться с ним. Мы пригласили его через санитарку. Иван Фёдорович вскоре пришёл, подсел к моей койке. Ему, оказывается, на несколько дней был прописан постельный режим, потому он и не навещал нас.
Ворчуна в палате в эту минуту не было. Мы рассказали Ивану Фёдоровичу о неприятных выходках нашего соседа и попросили повлиять на него. Точнее говоря, мы считали, что Ворчун должен был извиниться и перед Машей, и перед Магирой Хабировной. Надо же было случиться, что Ворчун как раз вошёл в палату. Иван Фёдорович со свойственной ему прямотой тут же обратился к нему:
– Выходит дело, старина, ты разводишь здесь всякие кляузы?
В горле у Ворчуна что-то забурлило. Он хотел было сейчас же уйти, но Иван Фёдорович удержал его за руку:
– Подожди, сядь. Торопиться тебе некуда, на работу не опоздаешь. За что ты невзлюбил врача и санитарку Машу? Почему жалуешься на них?
– Не учи! – огрызнулся Ворчун, задрожав всем своим массивным телом. И несколько раз стукнул палкой об пол. – Досталось мне…
Это было неожиданно для нас. Возможно, все странности в характере Ворчуна и вызваны тяжёлыми испытаниями, выпавшими на его долю.
Но тут неожиданно вмешался Андрей Балашов:
– А моё поколение в восемнадцать лет надело шинели и отправилось защищать родину от фашистов. Обвязавшись гранатами, ребята бросались под вражеские танки, шли на воздушный таран!.. Но мы не хвастаемся этим, не изображаем из себя мучеников. И вам свою трагедию… как бы сказать… не следует возвеличивать по каждому поводу. В данном случае мы возмущены тем, что вы третируете женщин, отдающих нам столько внимания и сил. Вот о чём речь!
– Верно! – поддержал Иван Фёдорович. – Очень правильно! Невелико уважение народа к тем инвалидам, которые, обнажив свои культи, трясут ими на перекрёстках, прося милостыню. Настоящий мужчина никогда не похвастается и не пожалуется на свои раны. А ты вот скажи, – он взял Ворчуна за руку, – кто сделал за годы пятилеток и после войны столько великих дел?.. Ну, что молчишь?
Ворчун вышел из палаты и… уже не вернулся к нам. Потом санитарки унесли его банки и склянки…»
На этом фактически заканчивалась тетрадь под номером 3. Дальше следовала одна чистая страничка. Должно быть, позже, когда уже начал ходить, Зиннуров другими чернилами дописал в тетради ещё один эпизод.
«Старый орёл со сломанным крылом», – прочла Гульшагида заглавие эпизода.
«В коридоре терапевтического отделения начал появляться новый больной, который привлёк моё внимание: худой, седой, на горбатом носу очки. В одной руке у него всегда палка, а вторую он держал за спиной и ходил согнувшись, прихрамывая. В моём представлении он был похож на старого орла со сломанным крылом. Пропуская встречных, каждый раз прижимался к стене коридора, поводя глазами по сторонам. Взгляд у него гордый, независимый, таится в этом взгляде нечто такое, что не всегда понятно нам, земным обитателям. Должно быть, мы выглядели перед ним слабыми, бессильными существами, и он смотрел на нас снисходительно, а, может быть, и с презрением. В коридоре он ни с кем не заговаривал, молчал и у себя в палате. Не удостаивал общепринятым «благодарю» даже в том случае, когда ему поднимали оброненную палку.
С окружающими он довольно бесцеремонен. В комнате отдыха ему ничего не стоит растолкать людей, собравшихся в кружок, и, ни у кого не спрашивая согласия, выключить телевизор и также молча уйти. Он часто останавливается у окна в коридоре, но не смотрит прямо перед собою, а задрав голову, уставится взглядом в верхние рамы, будто ищет леток, чтобы вырваться из клетки. Я даю волю фантазии: если бы он смог улететь, то взвился бы в голубую высь и уже не вернулся бы к нам, бескрылым…
Я кое-что разузнал о нём у врачей. Недавно ему сделали операцию: извлекли из бедра пулю, которую он носил с 44-го года. Больше о нём ничего не мог узнать. Заговорить с ним не решался: это был очень гордый или же обозлённый человек. Возможно, он, подобно Ворчуну, настрадался от каких-то несправедливостей. Удивительны бывают тайны человеческой судьбы…»
Вот и всё, что успел Зиннуров записать о «старом орле».
Гульшагида недвижимо сидела, опёршись локтем о стол. Очень интересно читать обо всём знакомом. Кажется, будто и не читаешь, а просто смотришь на привычную тебе жизнь, думаешь о чём-то своём, близком. Вновь переживаешь, что было пережито. Разница лишь в том, что все – и поучительные, и драматические, и нелепые – факты видишь выпуклее, чем в жизни. Она задумалась о Магире-ханум. Немало пришлось натерпеться ей в связи с гибелью Чиберкеевой. А разве Магира Хабировна повинна в этой драме?.. О Саматове в тетради ни слова. Этот налим и тут выскользнул! Неужели и в министерстве не разобрались, – если уж с кого взыскивать за смерть Чиберкеевой, так прежде всего с Салаха Саматова… Может, написать письмо Магире-ханум?..
Так и не решив ничего, Гульшагида открыла последнюю тетрадь.
«…Есть на свете самонадеянные люди, считающие себя мудрецами. Они полагают, что достойны и вправе выносить свой приговор во всех случаях, по любому поводу. Мало того, – решение, вынесенное ими, они считают единственно правильным и бесспорным. На меньшее они не согласны. Именно один из таких людей и поселился в нашей палате после Ворчуна.
Ему было под пятьдесят, на голове лысина. Лицо какое-то рыхлое, расплывчатое, незапоминающееся. Что он краснобай, мы заметили сразу. Болтая о том о сём, он чёрт знает что проделывал со своими толстыми губами: дергал, шлёпал, чмокал ими так быстро, что невозможно было уследить. По разговору, по манере держаться он походил на недоучку, набравшегося верхушек. Наспех схваченные знания и наблюдения беспорядочно перемешались в его голове. Он любил изъясняться по-книжному, но, если подмечал, что собеседник образованнее его, вдруг обижался на что-то.
В больнице уже через два-три дня можно безошибочно установить, о чём любит поговорить тот или иной человек, если он вообще способен говорить. Фатхерахман – так звали нового обитателя нашей палаты – предпочитал всему другому вопросы любви, и в