сказал он. — Умные — это те, кто не платит вообще. А я плачу.
Он не платил всё. Он заплатил часть — так, чтобы закрыть самое острое, и оставил расписку на остальное, с датой, с подписью, с двумя свидетелями. Сборщик хотел возражать, но Лоран спокойно показал ему договоры с печатями — не напрямую, не угрожая, а как бы случайно: у меня есть бумаги, и я умею ими пользоваться.
Сборщик ушёл недовольный. Но ушёл.
Когда дверь закрылась, мать выдохнула так, будто её держали под водой.
— Ты… ты с ним говорил как господин, — сказала она тихо.
— Я говорил как человек, у которого есть план, — ответил Лоран. — И больше нам так не жить, как раньше. Всё. Хватит.
Вечером он пошёл к Анне — не за романтикой, а за системой. Таверна встретила его теплом и запахом выпечки. На этот раз он задержался на пороге и наконец позволил себе увидеть детали: низкие балки, закопчённые углы, столы, натёртые до темного блеска, стены, где висели связки сушёных трав и лука. В углу — бочка, рядом — полка с глиняными кружками. Чисто. Для таверны — почти идеально.
Анна стояла у очага, помешивала что-то в котле. Щёки у неё были розовые от жара, веснушки на носу — как брызги. Клер сидела на лавке, с новой лентой в волосах, и смотрела на Лорана так, будто он принёс не ткань, а чудо.
— Ты сегодня поздно, — сказала Анна.
— Был сборщик, — ответил Лоран.
Анна перестала мешать.
— И?
— Я договорился, — сказал он спокойно. — Бумагой.
Анна хмыкнула.
— Ты всё бумажками машешь.
— Потому что бумажки здесь дороже слов, — ответил Лоран. — Я пришёл к тебе по делу. Нам надо закрепить порядок расчётов.
Она прищурилась.
— Расчётов?
Лоран сел за стол, достал маленький листок, аккуратно сложенный.
— Я буду приезжать раз в месяц. Привозить ингредиенты — по списку. Забираю свою долю и твои пять процентов — ты получаешь сразу, чтобы не зависеть от чужих рук. Но я хочу, чтобы ты записывала продажи «особых блюд». Не на словах. На бумаге. Просто числа.
Анна посмотрела на него, потом на листок.
— Я умею считать, — сказала она холодно.
— Я знаю, — ответил Лоран. — Поэтому я и пришёл к тебе, а не к кому-то другому.
Она помолчала, потом кивнула.
— Хорошо. Я буду записывать. И Жюльен тоже будет. Я ему сказала: если он начнёт хитрить — я сама его задушу.
Лоран коротко улыбнулся.
— Вот за это я тебя и уважаю.
Клер тут же подняла голову.
— Мама, он сказал «уважаю»! — восторженно сообщила она, будто это было признание.
Анна бросила на дочь строгий взгляд.
— Клер, не лезь.
Но Лоран видел, как уголки её губ дрогнули. Не от флирта. От того, что жизнь, наконец, перестала быть только тяжестью.
— Я ещё хотел… — сказал Лоран и вынул маленький мешочек. — Мускат. Чуть-чуть. Для твоих сладких булочек. Используй осторожно. Это будет твоя «подпись».
Анна взяла, понюхала — глаза её на секунду закрылись.
— Это дорого, — сказала она тихо.
— Это вкус, который запоминают, — ответил Лоран. — А значит — возвращаются.
Она кивнула, пряча мешочек так, будто это было оружие.
Когда он вышел из таверны, Клер выбежала следом, догнала у двери.
— Ты завтра пойдёшь в лес? — спросила она, задыхаясь.
Лоран наклонился к ней.
— Я пойду. Но ты — нет.
— Почему?!
— Потому что лес — не игрушка, — сказал он серьёзно. — А ты — ещё маленькая.
Клер нахмурилась.
— Я не маленькая!
— Тогда докажи, — спокойно ответил Лоран. — Сиди дома, когда тебе говорят. Это и есть взрослая вещь.
Клер открыла рот, чтобы возмутиться, потом вдруг задумалась — и, к удивлению, кивнула.
— Ладно… — пробормотала она. — Но ты расскажешь, что видел?
— Расскажу, — пообещал Лоран. — Если ты будешь слушать и не перебивать.
Она просияла и убежала обратно.
Дом встретил Лорана тишиной и запахом свежей стружки: Реми работал даже вечером. В окне горел огонёк — мать ждала. Лоран вошёл, снял обувь, аккуратно повесил жилет.
— Ну? — спросила мать, как всегда.
— Всё идёт, — ответил Лоран. — И завтра у нас будет новый шаг.
— Какой?
Лоран посмотрел на неё, на Жанну, на Пьера.
— Лес, — сказал он. — И обучение. Мы расширяем руки. Мы делаем так, чтобы дом работал, даже когда я в городе.
Он лёг спать поздно. В темноте он думал о белом трюфеле — не как о «кладe», а как о тесте на осторожность. Белый трюфель — это не просто деньги. Это риск. Это запах, который может привлечь не тех.
И впервые за долгое время он вспомнил себя другого — в XXI веке, в лаборатории, среди колб и листьев, где ферментация была чистой игрой ума и вкуса. Там он мог позволить себе ошибку — максимум потерять партию.
Здесь ошибка стоила дома.
Лоран закрыл глаза и заставил себя не думать о том, сон это или нет. Он думал о другом: как сделать так, чтобы завтра подростки пошли в лес и вернулись живыми. Как научить Пьера не жадничать. Как сделать так, чтобы земля давала, а люди — не отбирали.
И в этой мысли не было паники. Была работа.
А работа — это то, что держит человека на ногах в любой эпохе.
Глава 6.
Глава 6.
Вкус тишины
Дом действительно начал дышать — не сразу, не вдруг, а исподволь, как человек после долгой болезни, который сначала просто учится ровно вдыхать воздух, а уже потом — ходить без боли. Лоран это чувствовал кожей. Не цифрами, не записями в голове, а именно телом: утром он просыпался без той липкой тревоги под рёбрами, которая раньше поднимала его затемно. Теперь он вставал потому, что день ждал, а не потому, что беда могла прийти раньше солнца.В это утро он вышел во двор ещё до того, как мать успела развести огонь. Небо было низким, сероватым, с той ровной облачностью, которая обещает не дождь, а спокойствие. Пахло влажной землёй, свежей стружкой и молоком — козы стояли тихо, жевали, и в этом жевании было что-то почти
