сам. Готовишь сам. Бумаги — через купцов, не через двор. Деньги — чистые. Никаких слухов.
Лоран кивнул. Это было именно то, что ему нужно: не скачок, а лестница.
— Хорошо, — сказал он. — Но не сейчас. Мне нужно закончить здесь.
Камиль улыбнулась уголком губ.
— Вот это и есть отличие, — сказала она. — Ты не бежишь.
Она ушла к детям, а Лоран остался во дворе. Он понимал: дверь приоткрылась. Не распахнулась — и слава богу.
Мать подошла к нему позже. Она держала в руках отрез шёлка, который он купил, — теперь уже размеченный мелом, сложенный аккуратно, с тем вниманием, которое появляется у человека, когда он решает не «перешить старое», а сделать новое.
— Я хочу сшить платье, — сказала она просто.
Лоран поднял на неё взгляд.
— Ты и так шьёшь.
— Это другое, — она посмотрела прямо. — Это не из нужды. Это потому, что можно.
Он молчал, давая ей договорить.
— И ещё, — продолжила она, — я хочу, чтобы Матьё учил ещё одного. Не тебя. Другого. Я не хочу, чтобы всё держалось на одном человеке.
Лоран почувствовал, как внутри что-то сдвигается. Это было не сопротивление — это было принятие.
— Ты уверена? — спросил он.
— Да, — сказала мать. — Потому что если ты завтра уедешь — дом не должен осиротеть.
Это было решение. Настоящее. Не эмоциональное, не испуганное, а хозяйственное. Лоран медленно кивнул.
— Тогда выберем вместе.
Днём он сходил к Анне. Не для разговоров «о вчера», а потому что дела не терпят пауз.
Анна встретила его без улыбки, но и без напряжения. Она уже знала, что сестра уехала.
— Камиль оставила след, — сказала она, наливая ему воды.
— Она всегда так делает, — ответил Лоран.
— Она умная, — Анна посмотрела внимательно. — И опасная.
— Все умные опасны, — спокойно сказал он. — Вопрос — для кого.
Анна усмехнулась.
— И для кого я опасна?
— Для тех, кто думает, что ты простая тавернщица, — ответил Лоран.
Она на секунду замерла, потом отвернулась.
— Мне предложили в городе попробовать новый рецепт, — сказала она как бы между прочим. — Через знакомых. Я отказалась.
— Почему?
— Потому что не мой. И потому что ты не сказал «можно».
Он кивнул.
— Спасибо.
— Не благодари, — сказала Анна. — Просто знай: я не полезу туда, куда ты не зовёшь.
Это было важнее любых обещаний.
К вечеру Лоран собрал людей. Не всех — только тех, кто был нужен. Мать. Матьё. Жанна. Реми. Двое подростков. Он не говорил долго. Он говорил чётко.
— Мы не расширяемся резко. Мы не хватаем всё. Мы делаем то, что умеем, и делаем это одинаково хорошо. Сыр — под Матьё и ещё одним. Улитки — по прежней схеме. Трюфели — аккуратно. Никто не говорит лишнего. Деньги — через меня.
Никто не возразил. Потому что он не давил. Он объяснял.
Когда все разошлись, он остался один. Сел на лавку у дома, посмотрел на руки. Молодые. Сильные. Уже знающие.
Он вдруг понял: он больше не чувствует спешки. И это было самым верным признаком того, что он выбрал правильный путь.
Завтра он поедет в город. Не за деньгами — за связями. Потом — снова домой. Потом — снова в город. И где-то между этими дорогами жизнь перестанет делиться на «выживание» и «планы».
Она станет просто жизнью.
И в этом больше не было страха.
.
Во второй половине дня Лоран всё-таки поехал в город. Не потому что «надо было», а потому что откладывать дальше означало снова позволить жизни управлять им, а не наоборот. Он не брал никого с собой — ни Анну, ни Матьё, ни подростков. Это была поездка не за товарами и не за деньгами. Это была поездка за рамкой, в которую всё уже происходящее должно было встать.
Дорога в город была знакомой и всё равно каждый раз новой. Пыль под колёсами, запах нагретой земли, редкие прохожие, которые смотрели не в лицо, а на повозку и лошадь — по привычке оценивать сначала имущество, а уже потом человека. Лоран ехал молча, выпрямившись, не сутулясь, не изображая ни скромности, ни превосходства. Он уже понял главное правило: здесь читают по походке и осанке так же внимательно, как по одежде.
В городе он первым делом направился не в торговый дом и не к купцам. Он зашёл туда, куда обычно не ходят люди, которые хотят казаться успешными, — в канцелярию. Ту самую, где пахло пылью, чернилами и терпением. Там сидели люди, которые знали, кому что принадлежит и кто за что отвечает. Без них любые договоры оставались словами.
Он говорил мало. Представился. Назвал род занятий не громко, но точно. Показал бумаги — аккуратно, не размахивая. Его не перебивали. Это был хороший знак.
— Вы хотите зафиксировать право, — сказал писарь, мужчина лет сорока, с усталым лицом и аккуратной бородой. — Не владение. Не торговлю. Право на использование.
— Да, — ответил Лоран. — И условия.
Писарь поднял бровь.
— Обычно так не делают.
— Обычно потом спорят, — спокойно ответил Лоран.
Ему задали вопросы. Много. О поставках. О происхождении ингредиентов. О людях. Он отвечал ровно, не углубляясь туда, куда не спрашивали. Где нужно — честно. Где можно — обтекаемо. Это тоже было искусство, которому его научила прошлая жизнь.
Когда он вышел, солнце уже клонилось к закату. Бумаги не были готовы — и не должны были. Но процесс был запущен. А это значило больше, чем печать.
Он зашёл в лавку тканей уже на обратном пути. Не потому что срочно нужно было, а потому что он теперь мог. Выбрал не самое дорогое, но качественное. Для матери. Для себя — прочную ткань на рубахи. Никакой роскоши. Ровно столько, чтобы выглядеть не бедно и не вызывающе. Это тоже был расчёт.
Дом встретил его тихо. Мать сидела за столом, разложив ткань. Жанна подшивала что-то у окна. Матьё заглянул только на минуту — сказать, что сыр «ведёт себя хорошо». Это была формулировка человека, который начал думать о продукте как о живом.
— Я был в городе, — сказал Лоран, снимая сапоги.
— Я знаю, — ответила мать, не поднимая глаз. — Ты так уходишь только туда.
Она помолчала, потом добавила:
— Я
