надо расширять.
Лоран не стал говорить много. Он сказал ровно:
— Потому что рецепт — это не бумага. Это власть. Если я раздам её всем, я снова стану тем, кто выживает, а не тем, кто строит.
Камиль смотрела на него долго.
— Ты говоришь как купец, — произнесла она наконец.
— Я говорю как человек, который устал быть бедным, — ответил Лоран.
Анна опустила взгляд в миску, будто это её не касается, но пальцы на краю стола чуть сжались. Она слушала каждое слово.
Камиль кивнула — медленно.
— У меня есть знакомые, — сказала она тихо. — В домах, где повара получают больше, чем священники. Они любят новинки. Но там всё делается тихо. Через кухню. Через доверие.
Лоран не улыбнулся. Он просто кивнул.
— Это мне и нужно. Не шум. Канал.
Камиль подняла бровь.
— Ты слова такие говоришь…
— Я просто умею думать, — ответил он.
Анна впервые за вечер усмехнулась — коротко, почти незаметно.
Камиль это заметила. И посмотрела на Анну внимательно — уже не как на «старую знакомую из приюта», а как на женщину, которая находится рядом с её братом в новой, странной системе.
— Анна держит таверну, — сказал Лоран ровно, не давая им снова натянуть струну. — И наши условия закреплены. Пять процентов — её доля. Она работает честно.
Камиль кивнула, будто отметила: вот почему он устойчив.
Дети тем временем устроили возню. Огюст ткнул Клер в бок, Клер визгнула, Софи засмеялась, и всё могло уйти в хаос — но Лоран сделал странное: он не пресёк. Он поднялся, взял со стола деревянную ложку и объявил:
— Игра. Кто тише пронесёт ложку с зерном от стола до двери — тот победил.
— Зерно?! — оживился Огюст.
— Одно зёрнышко, — уточнил Лоран. — Не рассыпать.
Это было смешно и просто. Дети сразу же забыли о драке. Они начали идти на цыпочках, хихикая, с таким серьёзным видом, будто выполняли королевский приказ. Клер старалась больше всех, Софи шла ровно, Огюст фыркал, но держался. Анна смотрела на дочь — и на Лорана — и на её лице впервые за долгое время появилось не напряжение, а мягкая усталость, похожая на доверие.
Камиль смотрела, и её глаза стали чуть влажнее — не от слёз, а от того самого чувства, которое у взрослых возникает внезапно: как же быстро всё меняется.
Когда дети успокоились, Камиль тихо сказала, будто себе:
— Ты всегда умел с ними. Просто раньше у тебя не было времени.
Лоран не ответил сразу. Он смотрел, как Клер кладёт ложку на стол аккуратно, как будто это была драгоценность. И сказал честно:
— Раньше я думал, что время можно купить. Теперь я знаю: его можно только прожить.
Анна подняла взгляд. Их глаза встретились — на секунду, без обещаний. Просто как признание: они оба живут, как умеют.
Вечер закончился без драм. Камиль осталась на ночь — в доме нашлось место, хоть и не роскошное. Детей уложили на соломенных тюфяках, Клер заснула рядом с Софи, держась за ленту так, будто она была талисманом. Анна ушла поздно, когда убедилась, что Клер уже спит и не рвётся домой. На пороге она остановилась, посмотрела на Лорана и сказала тихо:
— Ты сегодня… держал дом.
Лоран кивнул.
— Я учусь.
Анна задержалась на мгновение, словно хотела добавить что-то ещё, но вместо этого просто сказала:
— Спокойной ночи.
— Спокойной, — ответил он.
Когда все разошлись, Лоран вышел во двор. Ночь была влажной, тёплой. Пахло землёй, козьим молоком и дымом. Где-то вдалеке кричала сова. Он стоял, дышал и думал: вот оно. Не деньги. Не рецепты. Не печати. А ощущение, что вокруг него снова есть люди — и он умеет быть среди них не чужим.
И где-то глубоко внутри, как тонкий шепот, мелькнула французская фраза, которую он не произнёс вслух, но понял всем телом: «Je tiens bon» — «Я держусь».
А утром ему предстояло сделать следующий шаг — уже вместе с сестрой, уже с новым каналом, уже с новой ответственностью. Но это было завтра.
Сегодня дом дышал. И тишина в нём пахла сыром, тмином и осторожной надеждой.
Глава 7.
Глава 7.
Цена решения
Утро после приезда Камиль не было похоже на праздничное похмелье — ни шума, ни суеты, ни ощущения, что вчерашний вечер был чем-то исключительным. И именно это Лоран отметил первым. Дом не «переваривал гостей», не приходил в себя, не разваливался. Он просто жил дальше. Коза требовала корма, куры — зерна, огонь в очаге — внимания. И мать, выйдя во двор, двигалась так, будто так было всегда.Она не заговорила сразу. Это было в её характере: сначала прожить внутри, потом сказать.Камиль вышла позже — аккуратно, собранно, уже в дорожном платье. Дети ещё спали, и дом впервые за несколько дней был странно тихим, словно собирался с мыслями. Камиль остановилась у порога, вдохнула воздух — тот самый, в котором смешивались дым, молоко и что-то ещё, неуловимое, — и сказала:— У тебя здесь… устойчиво.Это было не комплиментом, а профессиональным замечанием. Лоран кивнул.— Я стараюсь.— Это видно, — она посмотрела на двор, на сарай, на людей. — И это не похоже на временную удачу.Они прошли вдоль забора. Камиль шла медленно, смотрела внимательно, как человек, привыкший замечать мелочи, из которых потом складываются решения.— Ты понимаешь, что на кухнях говорят? — спросила она негромко.— Примерно, — ответил Лоран.— Говорят, что появился человек, у которого вкус повторяется. Не «иногда удачно», а стабильно. Это пугает и притягивает одновременно.Лоран усмехнулся.— Стабильность всегда пугает.— В высших домах — особенно, — Камиль остановилась. — Там любят новинки, но ещё больше любят контроль. Если рецепт можно получить только через одного человека — это власть. Но и опасность.— Поэтому я не продаю всем, — спокойно сказал Лоран.Камиль посмотрела на него с тем выражением, которое появлялось у неё редко — уважительным, но настороженным.— Я могу дать тебе имена, — сказала она. — Не сразу. Не списком. Одно имя. Один дом. Один повар. Если сработает — дальше цепочка пойдёт сама.— Условия? — спросил Лоран.— Твои, — ответила она без пафоса. — Рецепт остаётся у тебя. Ты приезжаешь
