Дорога тянется еще долго. Постепенно степь отступает. Трава исчезает, земля становится красноватой и сухой. Впереди вырастают каменные стены. Скалы поднимаются всё выше, и колеса начинают биться о гравий. Ветер становится жёстким, свистит в расщелинах.
Мы въезжаем в ущелье. Здесь уже нет жизни. Только голый камень, потрескавшаяся земля и небо над головой. Кажется, будто мир замер, ожидая развязки.
Ржавый жмет на тормоз.
– Я останусь здесь, – говорит он твёрдо. – Как и договорились: ты один.Я киваю. Он смотрит на меня дольше, чем обычно, и я понимаю, что в его взгляде всё, что он не говорит. Я открываю дверь и выхожу.
Ко мне подходят четверо. Проверяют, что я без оружия, и молча указывают вниз. Я иду по каменной тропе, камни сыплются из-под ног, воздух становится горячее.
И вот я оказываюсь внизу. Дно каньона, извилистая тропа, окруженная стенами. Ветер воет, звук отражается, будто здесь сам воздух против меня.
Я поднимаю голову и вижу их. Наверху, на краю, стоит она. Аня. Хрупкая, маленькая, но узнаваемая сразу. Рядом Тахир, его рука вцепилась в её локоть.
Наши взгляды встречаются. Всего секунда, и мир исчезает. Есть только она.
И в этот миг воздух рвет выстрел.
Боль обжигает бок, ноги подкашиваются. Земля уплывает. Я падаю на колено, и всё вокруг тонет в темноте.
Последнее, что успеваю увидеть, – как она рвётся вперёд, кричит моё имя.
Тьма накрывает меня.
Глава 45
Аня Перепелкина
Сердце обрывается, грудь рвет крик. Я бросаюсь вперед, но чья-то рука хватает за плечо, удерживает, не давая шагнуть ближе к краю.
– Пусти! – кричу я, но пальцы только сильнее впиваются в кожу.
Ветер воет в скалах, и в этот вой вплетаются обрывки голосов снизу. Кто-то зовёт, кто-то суетится рядом с ним, но я не могу разобрать слов. Только вижу, как фигуры наклоняются над его телом, и этого достаточно, чтобы земля ушла из-под ног.
Тахир рядом. Его лицо бледнеет, и в глазах я замечаю то, чего раньше не видела, – не злость, а испуг. Он резко оборачивается к охранникам, голос срывается:
– Кто это сделал? Я сказал только показать!
Они переглядываются. Один торопливо отвечает:
– Не наши. Выстрел с той стороны. Со склона напротив.Тахир застывает, словно не верит. Он проводит рукой по лицу и резко говорит:
– Везите его в больницу. Немедленно. В самую лучшую. Он не должен умереть.Эти слова звучат не как приказ сильного, а как отчаянная попытка удержать контроль над тем, что рассыпается прямо у него в руках. Его голос дрожит, но в нем есть решимость, и именно в этот миг я понимаю: он не хотел крови. Он тоже боится.
Меня держат крепко, не позволяя подойти к краю. Я вырываюсь, но силы уходят, и я только тянусь взглядом вниз.
– Пожалуйста, – шепчу я, потом громче, уже не сдерживаясь. – Отпусти меня к нему. Зачем я вам теперь? Мне не нужны ваши игры, сделки. Я хочу быть с ним.
Тахир останавливается, смотрит на меня. Его глаза темнеют, и в них нет привычной жесткости, только сомнение. Он медлит, будто и сам не знает, что сказать.
– Нет, – наконец произносит он.
– Но почему? – я не могу замолчать, слова сами рвутся наружу. – Всё кончено, вы же видите! Что вам еще от меня надо?
Он поворачивается, взгляд уходит в сторону, и лишь спустя мгновение тихо отвечает:
– Не хочу, чтобы в случившемся обвинили меня. Тогда всё, чего я успел добиться, превратится в прах.Он говорит устало, и в этом хриплом голосе слышится не сила, а растерянность. Он не знает, как выкрутиться. А я понимаю только одно: меня снова уводят прочь, а там, внизу, он – между жизнью и смертью.
Машина трогается. Колёса срываются на камнях, пыль вьется за окнами. Мы спускаемся по серпантину, и каждый поворот кажется ударом. Меня бросает то в отчаяние, то в безумную надежду.
Тахир молчит. Его взгляд прикован к дороге, пальцы сжаты на колене. Иногда он коротко отвечает на звонки, его голос резкий, напряженный. Я ловлю отдельные слова: «больница», «срочно», «готовьте». И каждое это слово вонзается в меня, как игла.
– Скажите мне… он жив? – спрашиваю я, не узнавая свой голос.
Тахир не смотрит на меня, но после паузы всё же отвечает:
– Пока да. Держится.Эти два слова «пока да» становятся для меня единственной опорой. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу и закрываю глаза. Вспоминаю, как он смотрел на меня тем вечером, как его ладонь задержалась на моей руке, как он нахмурился, когда я отводила глаза. Эти мелочи обжигают сильнее, чем выстрел.
И вдруг я понимаю: я больше не могу просто ждать. Не могу быть пешкой, которой распоряжаются чужие руки. Если он жив, я найду способ добраться до него. Пусть меня держат, пусть прячут, пусть угрожают. Но я не остановлюсь.
Я открываю глаза и смотрю на Тахира.
– Я всё равно уйду к нему, – произношу я тихо, но так, что каждое слово звенит в воздухе.Он резко поворачивает голову, его взгляд тяжелый, напряженный, и на миг мне кажется, что он хочет рассмеяться. Но смеха нет. Только короткое, усталое:
– Попробуй.Я не отвожу взгляда. Впервые мне не страшно. Потому что в груди больше нет пустоты, только решимость.
Машина мчится, гул мотора заполняет всё пространство. Ветер бьётся в окна, и у меня одна мысль: он не должен умереть. И если ему суждено выжить, я буду рядом, несмотря ни на что.
Глава 46
Роман Олегович Савин
Разлепляю веки и вижу белый потолок. Ровный свет бьёт в глаза, пахнет антисептиком и хлоркой. Несколько секунд не понимаю, где нахожусь, пока тело не отзывается тянущей болью в боку и вязкой тяжестью в ногах.
Жив.
Сначала облегчение, потом сразу злость: я здесь, в этих белых стенах, а она там. Одна. С чужими.
Дверь скрипит, входит медсестра. Улыбается дежурно, ставит стакан воды на тумбочку. На подносе рядом мои вещи: часы, кошелёк, телефон.
– Ваш сын звонил, – говорит спокойно. – Мы сказали, что вы в больнице.Сердце обрывается. Я беру телефон, пальцы ещё дрожат. В списке вызовов его номер. Жму «перезвонить» – короткие гудки, потом сухой