Ржавый медленно откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди.
– Вот оно что… – тихо. Почти без эмоций, но я вижу: его тоже задело.
Молчим секунд десять.
Гул кондиционера кажется громче собственного сердца.– Ты злишься? – спрашивает он.
Я усмехаюсь. Криво, рвано.
– Я чувствую все сразу. Так, что внутри будто мясорубка.
Он качает головой:
– Нормально. Ты живой. Вот и чувствуешь.
Я сжимаю пальцы до хруста.
– Он… – начинаю и не могу договорить.
Но Ржавый и так понимает.
– Он не дал бы ей пропасть, – произносит он. – Ты же понимаешь.
Это не облегчает.
Только сильнее давит в грудь.– Ты знал? – спрашиваю вдруг.
Он слегка морщится.
– Предполагал. Пазлы слишком хорошо складывались. Но сказать – не мог. Не моё это.
Мне хочется разбить что-нибудь.
Стол. Стекло. Себя.– И что ты собираешься делать? – спрашивает он прямо.
Я провожу ладонью по лицу.
Смотрю на город за окном – серый, мокрый, живой. А я будто не в нём.– Не знаю, – говорю честно. – Хочу… всё сразу. И её защитить. И чтоб она была рядом. И чтоб не мучилась из-за того, что… – глотаю лишние слова. – И чтоб всё было по-человечески.
Ржавый прищуривается:
– «По-человечески» – это как?
Я поднимаю взгляд.
– Мне надо жениться на ней.
Он молчит.
Секунду. Две. Три.
Потом коротко кивает – будто подтверждает мою собственную мысль, которую я боялся сформулировать вслух.
– Умно, – говорит, наконец. – И по-мужски. Но…
– Но? – поднимаю бровь.
Он смотрит прямо в глаза:
– Ты понимаешь, что берешь на себя жизнь. Не обязанность. Не девушку. Жизнь. Её. И ребёнка. И всё дерьмо, что придёт вместе с этим.
Я стискиваю зубы.
– Я справлюсь.
– А с тем, что ребёнок – не твой? – спокойно добавляет он.
Это бьет. Сильнее всего.
Я упираюсь руками в стол, наклоняюсь вперёд.
– Это… его. Понимаю. Но он хотел, чтобы я… – голос предательски сбивается, – …берёг её.
Ржавый впервые смотрит так, будто ему жаль.
Меня. Моего отца. Всю эту историю.– Значит, ты решил.
Я киваю.
Он выдыхает через нос, медленно, будто оценивает масштаб будущей катастрофы.
– Тогда слушай, – говорит он. – Если уж ввязываться – делай это с головой. Делай так, чтобы она не испугалась. Чтобы не подумала, что ты предлагаешь из жалости.
– Я предлагаю не из жалости, – отвечаю резко.
– А из чего?
Я молчу. Секунду. Две.
Потом говорю тихо:
– Потому что люблю.
Он смотрит внимательно. Потом коротко кивает.
– Ну… тогда у тебя есть шанс.
Я вдыхаю так, будто, наконец, сделал первый настоящий вдох за сутки.
Ржавый разворачивается к двери, но останавливается, кладет руку на косяк.
– Сергей.
– Да?
Он говорит негромко:
– Ты только не забывай одну вещь. Она может не ответить тебе взаимностью.
И выходит.
Глава 64
Холод от подоконника пробирает через ткань брюк, но мне всё равно.
Я сижу у окна коридора, ноги подтянуты, лоб упирается в стекло. Снаружи – мокрый кампус, редкие желтые листья, ветер безжалостно швыряет их на бетонные плиты. Студенты проходят мимо, смеются, спешат – у всех жизнь идёт, движется, кипит.У меня – словно застыла.
Света появляется почти бесшумно – как всегда. Пальто усыпано мелкими дождевыми точками, волосы убраны в хвост.
– Ты чего тут? – спрашивает тихо, словно в библиотеке. – У нас же пара через пять минут.
– Мне нехорошо, – говорю. И это правда. Точно не ложь.
– Опять голова? – Света хмурится. – Хочешь, я тебе место займу? А конспект потом дам.
– Было бы здорово.
Она кивает, но задерживается ещё на секунду.
– Ты только… не пропадай, ладно? Ты в последнее время будто не здесь.
Я не отвечаю. Только сжимаю пальцы в кулак под длинным рукавом.
Она уходит. Я остаюсь.
Мне действительно плохо. Слишком много внутри – тянет, давит, грызёт. Мыслей о Сергее больше, чем я могу выдержать. Его взгляд в ту секунду, когда я сказала… то, что сказала. Его тишина после. Его ровный голос, когда отвез меня домой. Его исчезновение. Он стал будто недосягаемым, как будто я сама поставила между нами стену из бетона и вины.
И я понятия не имею – простит ли он. Или уже презирает.
И ещё одно… тяжёлое: разговор с родителями. Я знаю, что должна сказать им. Чувствую это грузом под рёбрами. Как будто беременность существует только в моей голове – пока я не произнесу вслух. Но каждый раз, когда я представляю их лица… мне становится так тесно в груди, что я не могу дышать.
И всё же – тянуть дальше нельзя.
Мне хочется просто раствориться в стекле, в этом сером небе, в мокрых деревьях.
Перестать думать. Перестать ждать.Но пара заканчивается, коридор наполняется шумом, и я заставляю себя подняться. Иду в аудиторию на следующую лекцию и еле высиживаю час. Слова преподавателя плывут где-то мимо, существуют отдельно. Я записываю что-то автоматически, но голова будто ватная, тело – чужое.
К концу пары меня тошнит уже не от беременности, а от самой себя.
Когда я выхожу из корпуса, мокрый воздух ударяет в лицо. Я надеваю капюшон и почти бегу по ступеням, мечтая только об одном – дойти домой, закрыться в комнате и, наконец, рассказать родителям то, что должна. Хоть как-то начать.
Но на тротуаре стоит черная машина.
У обочины. Новая. Чистая. Незнакомая.
Сначала я прохожу мимо – просто потому что в моей жизни никто не присылает машин.
Но дверь открывается, и мужчина около тридцати выходит навстречу.
– Анна? – спрашивает спокойно.
Я замираю.
– Да…?
Он показывает водительское удостоверение и паспорт, даже слишком официально.
– Меня зовут Андрей. Сергей Романович просил отвезти вас домой. И… – он делает короткую паузу, будто проверяя мою реакцию, – сказал, что дальше я буду возить вас всегда, куда потребуется.
У меня внутри всё сжимается.
Воздух становится плотным, тяжёлым.
– Что? – спрашиваю тихо. – Зачем?
– Это распоряжение, – говорит он ровно. – Сергей Романович сказал, что так нужно.
Я не могу ничего ответить. Только моргаю, будто он говорит на другом языке.
Сергей.
Он… не отвернулся.
Не исчез. Не бросил.Вместо