И пока Профессор говорил, зеленое пламя в чаше перед ним погасло, и он двинулся к своей кладовой чудес. Видя это, Родригес принялся торопливо благодарить Профессора за его величайшую любезность, выразившуюся в том, как щедро он рассыпает пред своим гостем тайны и чудеса, скрытые прежде в глубине веков; затем молодой человек упомянул о том, что вряд ли достоин подобного к себе отношения, и, сославшись на поздний час и на предполагаемую усталость хозяина, прозрачно намекнул на важность того, чтобы Познанию непременно предшествовал длительный отдых, способный освежить прославленный ум Профессора. Но все, что он говорил, Профессор парировал вежливыми поклонами, продолжая тем временем доставать из своей удивительной кладовой все новые и новые компоненты, чтобы наполнить ими стоящую на столе чашу. Только тогда Родригес понял, что попал в лапы коллекционера, который, отдав жизнь любимому занятию, будет похваляться своими сокровищами до тех пор, пока не покажет их все, и что звезды – как и другие небесные тела, известные магической науке, – значили для Профессора ничуть не меньше, чем все те безделушки, которые со страстью и самозабвением коллекционируют обычные люди, сжигаемые желанием продемонстрировать свои сокровища любому, кого бы ни привела к ним в дом судьба. Родригес очень боялся нового ужасного путешествия, возможно даже – за пределы Солнечной системы, и, хотя ему было известно, что ничто материальное не в силах повредить духу, он не мог предвидеть, с какими еще путниками ему доведется столкнуться на пустынных дорогах, протянувшихся за орбиту Марса. Именно поэтому, когда его последняя попытка возразить, отвергнутая мрачной улыбкой и вежливой фразой, ни к чему не привела и когда, бросив взгляд на Мораньо, Родригес убедился, что тот разделяет опасения своего господина, он преисполнился решимости во что бы то ни стало остаться в уютном старом мире, который мы знаем или – по крайней мере, в юности – полагаем, что знаем.
Профессор тем временем вернулся к столу, неся в руках целые пригоршни чудес; Родригес разглядел там пыль с упавшей звезды, хрустальные флаконы со слезами разлученных любовников, яд и золото из страны эльфов и множество подобных веществ. Когда же Профессор начал ссыпать их в сосуд, ладонь Родригеса метнулась к рукояти шпаги, но, как ни напрягал он руку, клинок не хотел покидать ножны, намертво схваченный потоком магической энергии.
А Профессор продолжал наполнять чашу. Он добавил в нее аромат, выделенный из лепестков сонной розы, три капли желчи сказочного зверя и щепотку праха, который когда-то был человеком. Много еще чего добавлял туда маг, а мой читатель, наверное, уже начал задавать себе вопрос, не собираюсь ли я перечислить всё; в ответ же я скажу, что освободить дух от цепких объятий тела не так-то просто, и пусть тебя, читатель, не удивляет, что Профессор использовал для этого могучие и странные силы. Мораньо в это время пытался выковырять гвоздь, при помощи которого крепилась к сковороде деревянная ручка.
И как раз в тот момент, когда Профессор высыпал в фиал последние снадобья (а среди них было два порошка, о которых не слыхали даже в Азии), когда он смешал с порошками таинственные жидкости и превратил содержимое чаши в однородную смесь серо-зеленого цвета, Мораньо ухитрился вытащить гвоздь и освободить ручку сковороды.
Профессор поджег смесь в чаше; снова потянулось вверх зеленое пламя, и снова зазвучал обращенный к душам голос мага, способный сравниться по красоте и гипнотической силе разве что с голосом падшего ангела. Дух Родригеса был пред ним совершенно беспомощен и готов был уже сорваться в новое кошмарное путешествие, но Мораньо успел снять с перевязи своего господина клинок с ножнами и примотать поперек них рукоятку от сковороды – примотать чуть ниже эфеса шпаги с помощью обрывка бечевки.
За столом напротив него – за узким столом – выпевал свои заклинания Профессор, однако его голос доносился словно издалека, с дальней стороны сумерек, красной и золотой палитрой завершивших давно прошедший день. Голос мага словно вобрал в себя мелодию красок, сквозь которые он плыл; он звал Родригеса откуда-то из невообразимой дали, звал такими словами, не откликнуться на которые было бы святотатством, мукой, задачей невозможной и невыполнимой, требующей усилий больших, чем по плечу простому смертному. И тут Мораньо поднял над столом шпагу в ножнах, к которой была накрест привязана ручка сковороды.
Родригес, удивленный тем, что Профессор запнулся на полуслове, поднял голову и увидел, что тот во все глаза уставился на ножны, которые Мораньо держал прямо перед его лицом, освещенным зеленым светом магического пламени. Маг больше не был похож на падшего ангела, и его голос, произносивший заклинание, затих. Сейчас он был похож на учителя, который забыл тему своей лекции и молчит перед ожидающим классом.
Мораньо держал перед ним крест.
– Вы предали меня! – выкрикнул наконец Раб Ориона; зеленый огонь в чаше тут же погас, и Профессор быстрым шагом вышел из комнаты, путаясь в развевающемся плаще.
– Сеньор! – сказал Мораньо. – Крест всегда помогает против магии.
Родригес тотчас же взялся за клинок, и он легко вышел из ножен, ибо поток магических сил, которые удерживали его, иссяк.
Молодой человек неуверенно поблагодарил Мораньо: он не был до конца уверен, что тот действовал, как полагается воспитанному слуге гостя в доме хозяина. С другой стороны, как только Родригес припомнил чудовищные заклинания Профессора, которые зашвырнули их к Солнцу, к его кошмарным огненным вершинам, а могли бы послать вообще неизвестно куда, чтобы познакомиться неизвестно с чем, он тут же решил, что Мораньо был совершенно прав, положив конец столь любезным сердцу Раба Ориона опытам, пусть для этого и потребовались чрезвычайные меры. И тогда он поблагодарил Мораньо от всего сердца, как того заслуживала недремлющая смекалка слуги.
– Мы едва не опоздали с возвращением с прошлой нашей прогулки, господин, – заметил ему Мораньо.
– Откуда ты знаешь? – удивился Родригес.
– Мое старое тело знает, – объяснил Мораньо. – Эти удары сердца и это тепло в руках и ногах – все то, что заставляет мою жирную тушу чувствовать себя уютно, – все готово было прекратиться, исчезнуть… Короче говоря, ради этого сеньора я никуда больше не полечу.
Остатки неуверенности по поводу того, хорошо ли гостю критиковать хозяина, а также практическая жилка в характере Родригеса, неожиданно проявившая себя в заботе о постели – а час действительно был поздним, – заставили молодого человека быстро переменить тему. Он хотел позвать старого слугу, встретившего их у дверей, но не осмеливался позвонить в колокольчик, ибо опасался, как минимум, того, что все звонки в этом удивительном и