Какая-то женщина распахнула зеленую дверь, так что можно было краем глаза увидеть комнату, и крикнула через улицу, обращаясь к группке молодых людей:
– А ну сейчас же домой, Генри! Ох уж мне этот твой Томми Даффин!
Викарий был не одинок в своем гневе.
И тогда – тогда в золотой тишине вечера зазвучала мелодия и расплескалась по северному склону холма; музыка раздавалась совсем рядом и все-таки была столь же далека от догадок Анрела, как литература внутренних областей Китая или религия буддийского монаха – от нас. Некогда викарию довелось услышать такую музыку в соборе, не именно эту мелодию – но похожую. Это было давным-давно, еще до того, как он приехал в Уолдинг. Музыка эта словно бы освятила приделы и увлекла все его чувства далеко от полей земных; пережить такое возможно только раз в жизни; когда Анрел пришел в собор в следующий раз, волшебных звуков он уже не услышал. И однако ж музыка оставалась с ним, золотя его воспоминания и заполняя некую часть сознания отблесками великолепия, подобными солнечным лучам, падающим наискось сквозь витражные окна, и благолепному полумраку, в котором горделивое шествие этих торжественных отзвуков всколыхнуло не то рыдания, не то смех. А теперь здесь, на открытом склоне, музыка снова затронула его сердечные струны и освятила весь холм. Что мог поделать Анрел противу такого чувства? Он вспомнил, как стоял Валаам [10] на вершине, глядя на сынов Израилевых, а Валак все требовал, чтобы тот их проклял. Вот так и Анрел понимал, что велит ему долг, но сердце рвалось благословлять вместе с Валаамом. Казалось, весь холм дышит святостью – и высокие маргаритки над блестящими травами, и старая густая изгородь внизу, и леса наверху с их темными тисами, и мягкое золотое зарево, осиявшее склоны, – вплоть до границы теней, уже наползающих со стороны леса.
И тут на склоне появился Томми Даффин, играя на своей тростниковой флейте, – играя как Аполлон, который только вышел из своих золоченых чертогов и впервые чувствует босой ногой щекочущее касание земных трав. Викарий не произнес ни слова.
Группки молодых людей притихли; притихла вся улица. Где-то вдали прокукарекал петух; пес гавкнул и умолк. В звенящем безмолвии Томми Даффин вышел на деревенскую улицу и зашагал по ней, не переставая играть. Парни оборачивались – и молча следовали за ним; двое ребятишек, оторвавшись от игры, подняли головы – и тоже пошли за музыкантом – разом посерьезнев, чинным шагом, а не вприпрыжку. И тут распахнулась дверь – зеленая дверца маленького домика, которую Анрел почему-то запомнил до конца дней своих, – и на пороге появился хозяин, годами постарше Анрела. Он постоял там немного, выпрямившись во весь рост, словно окаменев и глядя прямо перед собою: а затем, судорожно подергиваясь, словно марионетка, он шагнул вперед, и присоединился к остальным, и зашагал по деревенской улице следом за музыкой. Хозяйка дома задержалась внутри, чтобы немного прибраться, но теперь вышла из дому и она. Женщина двигалась не так неуклюже, как ее муж. Казалось, она идет навстречу некоей силе, которая нашим желаниям и воле неподвластна и сопротивляться ей или порицать ее бесполезно. Как бы то ни было, пожилая фермерша поспешала за молодежью, не отставая ни на шаг, хотя и явно запыхалась.
Распахнулась еще одна дверь, вышла старушка с палочкой – престарелая миссис Олкинс, которую так редко видели вне дома. Она присоединилась к остальным; открылась дверь по соседству, появилась миссис Эрсиваль, вдовевшая уже пятнадцать лет; двери распахивались одна за другой. Из бакалейной лавки, где жители Уолдинга отоваривались сколько Анрел себя помнил, вышел Скегланд; а вот и плотник Лэттен, отец Уилли Лэттена, и с ним миссис Лэттен. И Хиббатс, прослуживший причетником последние тридцать лет, да, и Хиббатс тоже.
Старики уходили – почтенные, уважаемые люди, опора маленького прихода. Если бы на глазах у Анрела расписные деревянные столбики, что поддерживают крыльцо и служат домом клематису, внезапно зашагали прочь, он и то не ужаснулся бы сильнее.
А потом со стороны особняка под холмом появилась дама, очень похожая на миссис Эйрленд, вот только в лице ее сиял свет, как если бы годы сгинули в никуда, а вместе с ними и одиночество, и вздорные капризы, и астматическое покашливание; она прошла мимо упругим, стремительным шагом. Господи милосердный, так ведь это миссис Эйрленд и есть!
А викарий остался один на дороге: не говоря ни слова, не двигаясь с места, он неотрывно глядел вслед уходящей процессии. Звук шагов затихал в отдалении, над деревней постепенно воцарялась тишина, сквозь которую все еще плыли ноты нездешней музыки. Мелодия, по-видимому, свернула куда-то направо и двинулась вверх по холму, а викарий по-прежнему стоял и прислушивался. Почему бы и ему не последовать за остальными? Почему бы не пойти за холм к древним серым камням и не послушать, как эта золотая музыка схлестнется с их вековым безмолвием? Среди камней царит безмятежный покой, в котором нет места тревогам и сомнениям; под властью великолепной музыки он забудет про усталость. В самом деле, отчего бы не пойти вместе со всеми?
Однако ж если уйдет и он, то кто останется? Что уцелеет от прихода, если он уйдет? И в конце концов долг удержал викария.
Когда решение было принято, мелодия уже утекла за холм; старый священник стоял один – немного уставший, продрогший до костей и в слезах.
Глава 18
«Из глубин прошлого что угодно появиться может!»
Викарий возвращался через всю деревню назад – одинокий как никогда. И в долине, и на холмах уже смеркалось. Догорающее закатное зарево еще подсвечивало плывущие облака, более