С горечью отвернулся Рамон-Алонсо от громадных осязаемых форм далеких деревьев и от тех темных сотоварищей, что ручались за их материальность, и снова оглядел шпили Арагоны, стараясь не опускать глаз, чтобы не видеть мерзкую фальшивку у своих ног. Но даже так не мог он отделаться от мыслей о собственной глупости, ведь теперь он ясно видел, как Лолан с Арионой торопятся домой через поля, и понимал, что утратил свою причастность к миру материальных вещей.
Лолан убегала прочь с легким сожалением и даже с некоторой неохотой – хотя Рамон-Алонсо, конечно же, этого знать не мог. Ему казалось, что все осязаемые сущности ополчились против него.
– Так ли надо его бросать? – уточнила Лолан, когда девушки отбежали достаточно далеко.
– Он не из плоти и крови, – воскликнула Ариона.
– Тогда мы задержимся совсем ненадолго, – подсказала Лолан.
– Это грех, – отрезала вторая. – Да хоть бы и на краткий миг, все равно – грех.
– Неужто и согрешить немножко нельзя? – вздохнула Лолан.
– Можно – если грех подлежит отпущению, – объяснила Ариона. – Но это… – И она содрогнулась.
– Что – это? – прошептала Лолан во власти ужаса и любопытства.
– Он заключил сделку с теми силами, которых и называть нельзя.
Едва договорила Ариона, как край гигантского солнечного диска окончательно исчез за холмом, в воздухе резко похолодало, и все сомнения девушек обратились в страхи – настал час нетопырей. Так что поселянки побежали дальше, ни на минуту не останавливаясь, чтобы передохнуть, и, совсем обессилев, добрались до Арагоны, и там вести распространились быстрее, чем их разнесли бы девичьи усталые ноги, – вести о том, что Рамон-Алонсо якшается с нечистой силой и ради суетной прелести погубил свою душу.
А сам он, вместе со своим никчемным приобретением, этим мерзким лоскутом тьмы, стоял один-одинешенек на холме в сгущающихся сумерках и строил беспомощные человеческие планы в надежде бросить вызов магии. Была у него шпага, которой юноша до сих пор еще ни разу не воспользовался в настоящем деле; он приставит к груди чародея тонкое острие и заставит открыть ларец с тенями; ведь добрый клинок призван спасать неправедно обиженных и угнетенных – так почему бы не злополучные тени, запертые в ларце вместе с его собственной? Кроме того, есть еще заклинание, подсмотренное в книге, – то самое, посредством которого Магистр отпер ларец с тенями. Но прочесть заклинание юноша не мог – оно ведь было на китайском! – и не знал, с помощью какого искусства из своих магических запасов Магистр станет отражать выпады его шпаги, которая, глядя правде в глаза, всего-то навсего земное оружие. Все эти несбыточные планы развеивались, едва зародившись.
Тут солнце село, и в этой внезапной утрате радости, что ощутил весь мир сущий, и в легкой печали, что тронула разнотравье и одела сады, Рамон-Алонсо обрел некое утешение. В первые минуты ему казалось, что он не потерял ничего такого, чего не потеряла бы вся природа; он не знал, что молва уже раззвонила: «Вот человек, у которого нету тени», – и далеко придется ему отправиться, обгоняя эту весть, чтобы снова услышать доброе слово из людских уст. А между тем наступил тот час, когда все возвращаются к домам своим, так что и Рамон-Алонсо повернул к лесу.
Он добрался до опушки прежде, чем угасли сумерки, но в дубраве было темно, словно ночью. И опять принялся юноша высматривать дом, и снова темная дверь возникла перед ним неожиданно, как только обошел он один из кряжистых стволов. Дверь стояла распахнутой, словно соблазняя всех и вся, кто заплутал в этом лесу, войти под мрачные своды, где пришлеца ограбят по меньшей мере на тень.
И снова, едва Рамон-Алонсо переступил порог, перед ним возник силуэт мага, вокруг которого словно бы сгущался мрак прихожей.
– Ты опоздал, – промолвил маг.
– Опоздал, – подтвердил Рамон-Алонсо и прошел дальше мимо хозяина, опустив левую руку на рукоять шпаги.
Увидев, в каком настроении вернулся ученик, Магистр Магии отчасти утратил свою обычную невозмутимость: он стоял, обдумывая про себя ответы на вопросы, которые юноша того гляди задаст; ибо чародей понимал, что в поддельной тени уже обнаружен серьезный изъян, и крайне беспокоился о том, как бы никто из смертных не догадался о его махинациях с тенями. Но Рамон-Алонсо не произнес ни слова. Он молча прошагал в глубину дома, и со временем маг повернулся на каблуках и угрюмо удалился обратно в кабинет, посвященный магии, и отпер заветный ларец, и вскоре, упиваясь властью над беззащитными тенями, напрочь позабыл раздражение и досаду, вызванные тем, что одна из его мошеннических проделок оказалась разоблачена.
А Рамон-Алонсо бродил по дому, зовя Анемону; и вот старуха услышала его и вышла из своего укромного уголка, где отдыхала от дневных трудов, и перехватила юношу в одном из темных коридоров, и вместе с ним вернулась в свое прибежище. Это был тесный закуток за деревянной лестницей: куда эта лестница вела, Анемона не знала; раз в поколение над ее головой раздавались гулкие шаги мага – тот тяжело поднимался вверх по ступеням туда, куда служанку не пускали, а потом весело сбегал обратно вниз. С одной стороны закуток этот выходил в коридор; но в глубине его, у основания лестницы, лежала охапка соломы, служившая старухе постелью; там же служанка хранила все свои тазы и ведра. Старые метлы, прислоненные к стене, словно бы еще больше нагнетали тьму. Анемона молча поманила туда юношу: служанка видела, насколько ему не по себе, даже при том, что лица его в такой темноте разглядеть не могла. Они присели на охапку соломы, и старуха затеплила свечу – вылепленную из сбереженных остатков свечного жира.
– Я все понял про его тень, – промолвил Рамон-Алонсо.
– Ох да, – кивнула служанка, – это просто-напросто лоскут мрака. – Заметив, как поздно возвратился юноша, служанка догадалась, что он, конечно же, узнал правду.
– Эта тень не растет.
– Ни на дюйм, – подтвердила старуха.
– А ведь ты меня предупреждала, – сказал Рамон-Алонсо.
Старуха лишь вздохнула. Она с самого начала видела, что маг положил глаз на тень гостя, но не знала всех его хитростей. Если бы ей только пришло в голову, что чародей посмеет предложить негодный лоскут тьмы в частичный обмен на хорошую человечью тень, она бы предостерегла Рамона-Алонсо против этой обманчивой подделки. Теперь служанка горько сожалела, что этого не сделала. Она вздохнула – и тут ее внезапно пробрала дрожь.