– Что ж, магия сгинула. Хвала всем святым!
– Воистину, сгинула! – подхватили все.
И пошли спать.
Глава XV
Рамон-Алонсо морочит отцу голову, рассуждая о методологии
А Рамон-Алонсо пробежал еще немного в ночи, затем перешел на шаг и очень скоро уже неспешно шел себе по дороге, что серой лентой расстилалась перед ним, – как если бы на земле не осталось иного света. Белизна Млечного Пути в вышине словно бы намекала на иные дороги, и мысли юноши побродили немного по лабиринтам этой фантазии, пока совсем не заплутали, а тогда сокрушенно вернулись на грешную землю. Служанка была права! Сколько дурацкого шума из-за сущей безделицы, причем безделицы, которую люди сами же и не ценят: ибо кто дорожит своей тенью, кто сравнивает ее с чужими тенями, кто гордо выставляет ее на всеобщее обозрение, кто ею похваляется? Это же пустяк, все знают, что пустяк, самая никчемная вещь на свете; такую ерунду ни в одной захудалой лавчонке не продают, да кабы и продавали, так никто бы ее не купил, кому она сдалась-то? – она даже как память и то не дорога, она беззвучна, невесома и ровным счетом ни на что не годна. Много еще чего подумал про себя Рамон-Алонсо для тени нелестного – и уже решил, что окончательно доказал ее ненужность. Разумеется, рассуждая о бесполезности тени, юноша изрядно сгустил краски. Но надо признать, что и жители деревни, которые выступили против него с оружием, тоже малость переборщили. Ведь если дело дошло до крайностей, тут уж не скоро опомнишься! Вот и яростным обличениям Рамона-Алонсо ничуть не мешали смутное сожаление и тоска по своей собственной тени, которые так часто накатывали на юношу с тех пор, как юноша ее утратил, и еще не раз дадут о себе знать. Обе стороны – и поселяне, и Рамон-Алонсо – со всей очевидностью презрели логику; а ведь как раз для таких ситуаций и существуют шпаги. Рамон-Алонсо умело воспользовался своей; теперь же он вытер клинок о траву и вернул его в ножны.
Он понятия не имел, который теперь час, но давно пора было спать, так что юноша прилег на обочине дороги. Однако без плаща он скоро озяб, несмотря на лето. Так что Рамон-Алонсо снова встал и неспешно побрел вперед. По дороге он повстречал ручей, напился и оценил живительную силу воды – возможно, впервые в жизни.
Ни его сиротливое странствие, ни его сиротливые мысли не стоят того, чтобы увековечить их в книге. Но вот забрезжила заря и осияла его путь бледными красками, и с приходом нового дня мысли юноши обратились в будущее, и вспомнил он, что при нем – нужный сестре эликсир, и воспрял духом.
И тут на земле снова обозначилась фальшивая тень – тень едва заметная, так что юноша и внимания бы на нее не обратил, если бы не увидел ее случайно накануне вечером, опустив глаза; еще менее заметная, чем самая бледная из земных теней, которую, случается, неожиданно отбрасывает язычок пламени, – но этой тени оказалось достаточно, чтобы Рамон-Алонсо понял: он теперь обречен таиться, и прятаться, и жить изгоем. Недалеко уже оставалось до того леса, под сенью которого хоронился отчий дом, и над темной кромкой деревьев заблестел в утренних лучах конек крыши. Однако ж теперь путь домой был юноше заказан: придется ждать, пока длинные тени, что вот-вот выйдут в поля, не укоротятся до длины меньше человеческого роста. Рамон-Алонсо зашагал быстрее, надеясь укрыться под деревьями, прежде чем восход выдаст его изъян всем и каждому, кто выйдет за порог погожим утром. Юноша свернул с дороги и направился прямиком к лесу.
Солнце поднялось еще до того, как он добрался до опушки, но вокруг пока не было ни души. Неподалеку стоял фермерский дом; под его крышей все еще спали. Один только сторожевой пес приметил человека с тенью-коротышкой, что стремительно скользила по траве, на которой любая другая тень показалась бы размером с хозяина. Среди теней, еще более огромных, чем несокрушимые и крепкие скальные глыбы, пес подбежал к прохожему, заподозрив неладное: он вряд ли отдавал себе отчет в том, что тень чужака неправильной длины, но, вероятно, эта слишком короткая тень придавала Рамону-Алонсо пугающе нездешний вид. Впрочем, тут я судить не берусь, ведь люди и собаки пока что не вполне понимают мудрость друг друга, хотя огромный шаг в нужном направлении уже сделан: достаточно назвать такие имена, как Арнольд Уилкинтон, сэр Мюррей Дженкинс, Рекс, Шарик и Трезорка.
Поначалу пес, поводя носом, трусил следом за юношей; затем догнал его, хорошенько обнюхал его левую ногу, остановился и удовлетворенно плюхнулся на землю. Посидел немного, вспомнил о том, что надо бы полаять, четыре или пять раз отрывисто гавкнул по долгу службы, но человеческим запахом остался вполне доволен и, в отличие от жителей Арагоны, не выказал ни злобной подозрительности, ни ярости. Рамон-Алонсо разом воспрял духом: ведь он убедился, что, несмотря на всю магию и на то, что нормальной тени он не отбрасывал, тело его осталось самым что ни на есть обычным, человеческим: здесь он всецело положился на пса. А пес, решив, что недостаточно облаял незнакомца, который ни свет ни заря шастает тут мимо хозяйского дома, гавкнул еще три-четыре раза. Но это никоим образом не умалило новообретенной жизнерадостности юноши; ведь пес мог и завыть. Рамон-Алонсо зашагал дальше и вскорости скрылся под сводом леса, а пес поднялся и неспешно побрел обратно в конуру, откуда выманило его появление чужака: потусторонняя фигура Рамона-Алонсо на фоне пейзажа в этот час поначалу показалась ему какой-то неблагонадежной.
А Рамон-Алонсо поспешил через лес к Башне; и однако ж ему смысла не было торопиться: он подошел к границе сада так близко, как только мог себе позволить, задолго до того, как решился бы показаться родным. Измученный голодом под окнами родного дома, прячась от собственных родителей и сестры, он прилег на лесной мох неподалеку от беломраморной балюстрады, дожидаясь того часа, когда все человеческие тени сделаются чуть короче людей. Он видел, как в сад вышла Мирандола; видел, как она ходит по дорожкам мимо кустов, так хорошо знакомых им обоим, и мимо лужаек, на которых некогда играли они, – ходит, как ему показалось, целую вечность. Юноше отчаянно хотелось вызвать ее в