С этими словами он развернулся и вышел, оставив ее наедине с необыкновенным подарком. Шаги быстро затихли в коридорах. Где-то вдали щелкнули задвижки кованой двери, той самой, куда вход был строго запрещен.
Ясна стояла в полной, давящей тишине, нарушаемой лишь такими дальними, совершенно отстраненными звуками с улицы. Она медленно прошлась между стеллажами, проводя пальцами по корешкам. Таким четким и ровным, старательно разложенным по алфавиту, размеру, цвету. Здесь, казалось, было собрано всё на свете! Дипломатия. Архитектура. История. Поэзия. Проза. Ее глаза разбегались… Она чувствовала себя нищей, которую вдруг одарили несметными богатствами.
Завернув за очередной стеллаж, она внезапно остановилась. У стены, в самом дальнем углу, был разгром. Груда разорванных книг, безжалостно сброшенных на пол, как ненужный хлам. Настоящее кощунство.
Ясна опустилась на колени, сжавшись от любопытства. Взяв в руки первый попавшийся том, она принялась внимательно его осматривать, как лекарь изучает больного. Твердая обложка исполосована глубокими бороздами, по ней явно грубо прошлись острыми когтями. Следующая книга была разорвана пополам, третья – вся в темных пятнах, похожих на засохшие капли чего-то растительного. Страницы вырваны, смяты, изуродованы. Она вгляделась в уцелевшие корешки, выравнивала лежащие у ног странички. «Основы алхимических превращений», «Практикум изощрений», «Субстанции, метаморфозы и папоротники».
Ее осенило. Это не злостный вандализм, нет. Это следы отчаяния. Ярости того, кто искал здесь ответы и не нашел. Того, кто рылся в этих фолиантах своими новыми, неуклюжими, страшными пальцами в надежде отыскать путь назад. К прошлому.
Осторожно, с глубокой жалостью, она провела ладонью по грубым шрамам на переплете. Представила его здесь, в этой тишине, в свете одинокой тлеющей свечи. Страх, ужас, тяжелое дыхание. Разрывающее изнутри бессилие. Скрежет когтей по дорогой коже, когда очередной опыт оказался пустой тратой чернил и времени…
Сочувствие нахлынуло такое горькое и щемящее, что перехватило дыхание. Тот, кто только что подарил ей целый мир, сам был заперт в самом прочном из них – в собственном теле.
Ясна осторожно сложила книги в сторону. В памяти всплывали образы: старшая сестра Мирава, склонившаяся над ее потрепанным травником. Игла с ниткой в тонких руках, аккуратные стежки. Что-то липкое, прозрачное скрепляло надрывы страниц…
Взвешивать решение не пришлось. Это будет ее тихий ответ за доверие и признание. Ее молчаливая попытка залатать не только книги, но и душу того раненого существа, на чью долю выпало столько всего ужасающего.
Глава 7. Имя
Май
Тишина здесь была другой. Не такой напряженной. От нее не хотелось замирать и прислушиваться к скрежету вдали. Напротив. Одолевало желание глубже укутаться в нее, спрятаться среди бархатного шелеста страниц, раствориться в той звездной пыли, что подсвечивалась солнцем сквозь гардины.
Как-то сам собой сложился новый ритуал. С утра, после сытного завтрака, Ясна приходила сюда на пару с травником. Все эти бесчисленные корешки фолиантов манили к себе своим необыкновенным видом. Одни книги были богато украшены золоченой вязью, другие сочетали потертый сафьян и витиеватое узорчатое тиснение. Она читала, делала выписки, зарисовывала в травник причудливые цветы из ботанических атласов. Тексты на старинных диалектах были для неё точно музыкой, где звучание слов так красиво и нежно переплеталось с изяществом каллиграфии букв, что рождало в воображении небывалые дали, полные волшебных зверей и чудесных цветов. Это было чистое, ничем не омрачённое наслаждение.
Ясна устроилась в глубоком кресле с гнутыми деревянными ножками. Сиденье и высокая спинка были туго обиты выцветшим штофом, восседать на них было особенно приятно. А перед ней на широком столе располагалась небольшая мисочка со сваренным из картофельного крахмала клейстером, гусиное перо для нанесения клея и тяжелые камушки-грузики. В одном из библиотечных столов нашлась почтовая бумага, которая тоже лихо пошла в дело. Ясна аккуратно разорвала ее на тоненькие полосочки, чтобы заделывать разрывы на страницах. Ее движения были медленными, педантичными, никуда не спешащими. Лист за листом. Выровнять, очистить, залатать, отложить, вшить обратно в книгу. И снова, и снова.
Сперва ей было любопытно, она вчитывалась в текст, пыталась разгадать загадочные шифры и схемы. Но смысл исчерченных небрежными пометками строк, к тому же в основном на заморском языке, ускользал от нее. Пусть сперва сотворится форма, а за ней уже подоспеет смысл.
И во время своего тайного труда она всегда была настороже, старательно вслушиваясь в звуки за дверью. Шаги служанок её не беспокоили – те обходили библиотеку стороной. Но тяжёлая, мерная поступь с лёгким скрежетом когтей… Вот что заставило бы её сердце тут же рухнуть в пятки. Ясна не хотела, чтобы он видел, чем она здесь занимается. Не из страха перед какими-то наказаниями или злобой, нет. А из боязни нарушить его невидимые границы, напомнить о тяжком прошлом, о боли, какую он так тщательно пытался скрыть под своей иронией и отстраненностью.
Дни текли медленно, словно густой мёд. Между библиотекой и оранжереей она теперь чаще выбирала первое, ведь ростки уж больно неспешно выползали наружу. Хотя им давно была пора! Ясна ждала, раз в пару дней наведывалась, поливала и наблюдала за своим тихим чудом.
В одно утро, пока выбор между двумя самыми трогательными для души местами еще не был сделан, из окна светлицы послышался голос. Сладковатый, нарочито бодрый.
– Яснушка! Эй, затворница, выгляни в окошко! Где же ты, голубушка с лунной прядкой?
Гордей. Ясна замерла, словно в попытке остаться незамеченной. Она молчала, надеясь, что садовник вот-вот уйдёт. Но следом послышался лёгкий, навязчивый стук. Нечто мелкое щёлкнуло по стеклу. Камушек? Следом ещё один, и ещё. Вздохнув, она всё же решилась подойти к окну. Внизу, задрав голову и щурясь на солнце, стоял садовник. Его смуглое лицо расплылось в той самой белоснежной, мягкой улыбке, какую он дарил ей при каждой встрече.
– Ну неужели! Уж думал, ты там в своей светлице совсем окочурилась, – крикнул он. – Милая, скажи только честно, ты что, про меня забыла?.. Знаешь, у меня для тебя сюрприз есть в оранжерее. Там кое-что проклюнулось. Беги скорей, полюбуешься!
Она сперва не поверила ему, но сердце Ясны ёкнуло от надежды. Цветы! Её цветы! Вся настороженность мгновенно испарилась, уступив место чистой, неподдельной радости. Она кивнула ему, уже не в силах сдерживать улыбку, и двинулась от окна.
Накинув на плечи тот самый вишнёвый платок, что ей под дверь подложил Чудовище, она