Гордея внутри не было. Она направилась к своим грядкам и к горшкам, и сердце её растаяло. Он не солгал! Вот крошечные нежные листочки мяты расправлялись над чернозёмом, вот упрямые ростки будущих ирисов тянутся к свету, а на саженце куста шиповника уже разворачивались первые ярко-малахитовые листья. Ясна стояла, позабыв обо всём, и мягко, почти отрешённо улыбнулась хрупкой зелени, что пришла в этот мир благодаря ей.
Дверь снова скрипнула.
– Ну вот, Яснушка, зеленушка твоя выживает, растет. Нравится? – его голос прозвучал совсем рядом, заставив её вздрогнуть и выпрямиться. Гордей стоял в проёме, загораживая выход, и смотрел на неё с той же ухмылкой, но теперь в его взгляде ощущалось нечто другое, более напряженное.
– Да… Спасибо, что подсказал, – смущённо ответила Ясна, отряхивая ладони о подол. – Я всё переживала, когда они покажутся, может, им надо было иначе…
– Всё, за что я берусь, получается хорошо, – он перебил её, делая шаг внутрь. Дверь с лёгким стуком хлопнула за его спиной. – И общение у нас на лад идёт. Я же вижу, ты девица особенная. Руки золотые, глаз острый. Экая диковинка.
Он приблизился, и Ясна инстинктивно отступила на шаг, спиной натыкаясь на край стеллажа. Пространство оранжереи, ещё секунду назад такое необъятное и светлое, вдруг сжалось до размеров ноготка.
– Знаешь… Я бы хотела ещё полить их, осмотреть там в одном месте… кое-что, – попыталась она увернуться, сделав движение в сторону, но он ловко схватил её за локоть – мягко, но недвусмысленно.
– Куда ты? Не мельтешись, твои побеги никуда не денутся. А вот я… – Он держался за локоть крепко, переминая шершавыми грубыми пальцами складки рукава платья, поднимаясь всё выше к плечу. – Почему это ты хочешь сбежать, Яснушка? Неужели не желаешь со мной пообщаться, время как-то провести? Так мало ты даришь мне своего ласкового, красивого, особенного общества. Разве так можно?
Ей стало не по себе. Его улыбка уже не казалась медово-чарующей, скорее напоминала оскал дворового пса.
– Гордей, пожалуйста, отпусти меня, – чётко сказала она, высвобождая руку. Он освободил локоть, но сделал шаг ближе, закрывая выход всем телом, зажимая в углу.
– Милая, куда это ты? Я здесь для твоей же безопасности, – он театрально разыгрывал обиду, совершенно неправдоподобно сводя брови домиком, искажая интонации. В его глазах мерцало безумие. Она остро ощутила себя в ловушке охотника, загоняющего дичь. – Хочу вот поговорить с самой чудесной, лунной красоты девицей во всём этом проклятом месте. С той, что даже нашему уродцу-хозяину рожки заморочила. Кухарки говорят, он тебя в свою драгоценную библиотеку пустил, да? Чем ты его так задобрила? Награда за саженцы? Что-то меня он так не поощрял ни разу за садовые успехи. Научишь своим ловким хитростям?
От его дыхания исходил запах лука и дешёвого кислого кваса. Гордей стоял слишком близко, скрещивая руки на груди. Его взгляд сновал снизу вверх, изучая ее тело, рассматривая жалкие потуги обойти его упёртую, непоколебимую фигуру. Сердце Ясны дрожало где-то в горле. От гнетущей беспомощности хотелось кричать, бежать, стучать по стеклянным окнам. Но она не могла даже звука выжать из себя. Пока он не сделал ещё один шаг.
– Отойди! – вырвалось из неё, наконец, она толкнула его в грудь.
– Ах так, Яснушка? – он прошипел, обнажая в мерзкой улыбке белые зубы. – Отойти, да? Ты кто тут вообще такая, чтобы мне так говорить? Приживалка временная. Диковинка нашей зверюшки. Не ровен час, как он сожрет тебя. Одумайся, голубушка, не вороти нос от лучшего исхода, который ждет тебя в этих стенах. Будь покладистой, расслабься.
Ясна замерла. Мысли путались, в ушах звенело. Она окинула взглядом – до лопаты, до тяпки, да вообще до любого мало-мальски толкового инструмента, который мог бы стать ей подспорьем в защите, было слишком далеко. Лишь хрупкие мелкие горшки с её беспомощными ростками стояли в шаговой близости. Только что она сможет с ними сделать? Оцарапать его макушку?
– Ну же, скажи, только честно, зачем такой трофейчик нашему рогатому? Что ты в замке забыла, а? Яснушка милая, не молчи так. Пора бы и правду сказать, я же твой друг. И не лги мне, голубка, ведь я смотрю в твои глаза и сразу всё замечу. А ты взглянешь на меня, м? Посмотри. Или будешь только на свое огромное чудовище глазеть?
– Не он здесь чудовище… – вдруг произнесла она, сама не зная, откуда взялась смелость дать отпор. Эти слова рвались наружу, подгоняемые адреналином и жгучей обидой за другого. – Это существо в десять раз человечнее тебя! Он даёт тебе работу, кров, платит! Вы все здесь живы, здоровы, да вам даже не на что жаловаться! А ты… Ты вот так ему благодарен за это? Готов вылить ушат помоев за спиной при подходящем случае? В отличие от тебя, он хотя бы не лицемерный паразит.
Глаза Гордея сузились до щелочек. Казалось, её слова попали точно в цель. Он отступил на шаг. Его смуглое лицо исказила гримаса чистой ненависти и презрения.
– Значит, паразит? – он хрипло рассмеялся и с размаху ударил кулаком по стенке стеллажа. Стоявший на краю полки глиняный горшок подпрыгнул и с грохотом разбился о каменный пол, рассыпав комья рыхлой земли. Ясна крепко зажмурилась, сжав влажными ладонями свои локти. – Жалкая ты девка, да оглянись вокруг! Ты сидишь в замке урода! Монстра! Ты вообще понимаешь, насколько это тупо – защищать его? Почему-то твой благородный гад не бежит тебя выручать, а? Сидит, небось, в своих подвалах и сокрушается о жизни, такой несчастной и безбедной, полной роскоши и слугами… Ясна, да ты такая же чокнутая уродка, как и он, – процедил он сквозь зубы. – Ведьма с сединой! Хотел пригреть тебя из жалости, по-доброму, как интересный миловидный экземпляр, а ты…
Он продолжал что-то несвязное говорить себе под нос, двигаясь на неё. Его руки потянулись, чтобы схватить, прижать добычу. Ясна металась между ним и стеклянной стеной, тело сковывал парализующий страх. Внутри всё тряслось, кричало, но голос не слушался. Она мысленно, отчаянно повторяла одно: «Прошу. Кто-нибудь, придите. Молю…»
И кто-нибудь пришел.
Дверь в оранжерею с грохотом сорвалась с петель и ударилась о пол. В проёме, затмевая собой солнце, стоял он. Чудовище.
Не просто хозяин замка. Не тот интересный собеседник. И не тот, кто приносил платки под дверь, спорил о растениях. Это было воплощение первобытной ярости. Вся его громада напряглась,