Он, не дожидаясь ответа, резко развернулся и направился к выходу.
– Здесь точно не место такому разговору… Пойдем в мастерскую. Догоняй, – бросил он через плечо. И это звучало как приказ, не меньше.
Всю дорогу вдоль коридоров Мирон не обронил ни слова, и Ясна молча следовала за его широкой спиной, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он отомкнул тяжёлую дверь, пропустил её вперёд и, войдя сам, повернул ключ с глухим щелчком, впервые запирая за ними проход.
Мастерская, как всегда, была наполнена дыханием механизма и ароматом терпкого чая с чабрецом, что всё так же каждое утро заваривался в этих стенах. Мирон, не глядя на Ясну, снял с механизма медный ковш и разлил чай по двум глиняным кружкам. Одну протянул ей, другую сперва держал сам, перебирая между пальцев. Затем поставил на верстак. От его неуклюжих движений кружка чуть не полетела на пол. Он не пил. Мирон шагал по помещению, его когти щелкали по каменному полу, а взгляд метался по полкам со склянками, по чертежам, по теням в углах – всюду, только не на единственную гостью. Он искал внутри себя силы, слова, и это было мучительно даже на вид.
– Я думаю… тебе стоит услышать правду. Мою версию. А не те бредни от деревенских сплетников, – начал он взволнованно, напряженно. – Я говорил тебе как-то, что совершил ошибку. Но не говорил, что у моей ошибки было имя… Честно, надеюсь, что вы с Агнессой никогда не познакомитесь лично.
Мирон схватил наконец свою кружку, сжал её в лапе так, что Ясна боялась услышать хруст глины, но не сделал ни глотка. Снова поставил. Отошёл к своему рабочему столу, задумчиво упёрся лапами в столешницу, стоя вполоборота к ней.
– Десять лет назад. Чуть больше, – его слова потекли ровнее, словно он нашёл нужную колею в лабиринте памяти. – Моя жизнь шла по сложному, но вполне предсказуемому плану. Родители, пока были живы, обручили меня с одной девушкой из знатного рода. Агнессой. Она была… впрочем, как и все юные девицы, хороша собой, веселая, мягкая в общении. Меня вполне устраивала такая партия. Не дура, приятна глазу – а остальное стерпится, слюбится в браке, как говорится…
Он оборвал свой рассказ, резко выпрямился и вновь зашагал по мастерской, неспешно, спокойно.
– Но это я так думал. Наивно возомнил себя очень благородным и великодушным, готовым смириться со всем на свете. Хах… Вот уж ирония, – он горько усмехнулся, – она не была безупречной, конечно же. А кто вообще может быть?.. Но тогда моему юному сердцу казалось, что она уж слишком легкомысленная. Чрезмерно кокетничает с другими, совершенно не интересуется науками, даже, о диво, моими невероятными трудами! Ей были важнее подружки, платья, балы. И мне… – он хрипло рассмеялся, – мне, в моём ослеплении, моём высокомерии, казалось, что это не дело. Непорядок. Что высший ум должен, даже через силу, стремиться к развитию, к верности, к преданности. И я решил этот «непорядок» немножко поправить…
Ясна сидела не дыша, вжимаясь в спинку стула. Она видела, как поднялся его загривок, как сцепились когти. Да и она сама крепко впилась в новый травник от волнения и напряженного интереса.
– Я тогда как раз обильно практиковался в алхимии… И в одном свитке нашел хитрый рецепт эликсира. Его суть заключалась в пробуждении природной любознательности, усидчивости, собранности, верности, – Мирон с горьким рыком, напоминавшим ухмылку, махнул головой. – Сделать ее… лучше. А я разве мог усомниться в своем мастерстве или в правдивости рецепта? Увы, моя гордыня этого не допустила бы. И я решил напоить эликсиром Агнессу.
Мирон вновь остановился в молчании. Лишь механизм у стены мерно дышал: вдох-выдох.
– Он не сработал… – Тихо продолжил Мирон, говоря четко, но почти что шепотом. – Вернее, сработал, но не так, как должен был. Может, это я ошибся в дозировке. А возможно, рецепт был липовым. Но её… её разум не выдержал. Она пришла в ярость! Такую безумную, неудержимую ярость, какой я не видел никогда ни до, ни после… Она кричала. Швыряла всё, что попадало под руку. Держалась за голову и плакала от боли.
Его голос дрогнул впервые за весь рассказ. Он сжал кулаки, глубоко дыша.
– А затем… Она схватила первые попавшиеся склянки с моих полок. Смешала всё в один кубок. И… выплеснула мне в лицо. Прямо в рот. А я… Тогда я уже и не сопротивлялся. Не было ни сил, ни желания… Я был сломлен тем, что сотворил. Сдался. Я был уверен, что заслуживаю ее возмездия… И я свое получил! С лихвой.
Он обернулся и взглянул на нее, впервые за весь разговор. В его глазах стояла такая бездонная пустота, что Ясне стало физически больно.
– Как видишь, стал чудовищем. Шерсть, рога, чутье и вот это вот всё… – он мельком отмахнулся лапой, словно сгоняя с шерсти муху. – В тот же день Агнесса уехала. Её семья, разумеется, расторгла помолвку. Даже прислуга и та, больше половины, разбежались вмиг… Я пытался выйти к людям, объясниться. – Мирон сделал небольшую паузу и в привычной манере пригладил шерсть меж витых оленьих рогов. – Но, видимо, мой лик не так уж дружелюбен, как я думал. Скажем так, не располагает он на душевные беседы… Меня встречали камнями в самые гостеприимные времена. А когда самым смелым не хватало впечатлений, на меня объявлялась охота, – он глубоко вздохнул и продолжил. – Вот я и остался здесь. В своём заточении… Прошло почти десять лет. Я разбил ей жизнь. Она – мою. И я отчётливо понимаю, за что несу своё бремя.
Мирон замолчал, опустив голову. Его исповедь, выстраданная и искренняя, повисла в воздухе мастерской. Он стоял, ожидая её приговора, её страха, осуждения – того, к чему он, казалось, давно должен был привыкнуть. Ясна вжималась в стул, укладывая в уме услышанное. Это не была сказка о заколдованном прекрасном царевиче. И не был похож рассказ на случайную ошибку алхимика, пока тот варил настойку для «мира во всем мире». Всё это была история о высокомерии, глупой горделивой ошибке и расплате, растянувшейся на долгие годы одиночества. Она смотрела на его спину, на напряжённые плечи, сложенные уши и такой тяжёлый, честный прямой взгляд. Ей стало до боли жаль его. Не сочувствием к этому несчастному чудовищу, а глубоким, щемящим сердце состраданием к сломленному человеку там, внутри.
– Спасибо, –