– Н-да, можешь не благодарить… Что ж, теперь ты знаешь, как всё было, – он отвёл взгляд, становясь вновь отстранённым. – Можешь распоряжаться этой информацией, как сочтёшь нужным. Сохранишь тайну – буду благодарен. Нет… Твое право.
Мирон произнёс это с показным безразличием, но Ясна уловила подспудную дрожь в его голосе. Он боялся. Переживал, что его исповедь станет оружием против него самого.
Внутри Ясны всё сжалось. Она взяла свою кружку, сделала глоток уже остывшего терпкого чая, и ее вдруг осенило. Вспомнилось, как в детстве, когда в доме витала тяжёлая, невысказанная тоска, сёстры заваривали иван-чай с ромашкой и листиком мяты или мелиссы. Этот легкий аромат хоть ненадолго, но стирал напряжение, позволяя просто сидеть и молчать, не чувствуя груза ожиданий. И сколько раз этот незамысловатый сбор помогал ей и другим деревенским утолить печаль…
Она резко поднялась.
– Мирон, я… Отойду ненадолго, – сказала она, не глядя на него, и направилась к двери.
Выйдя в сад, Ясна не побежала. Она пошла уверенно, целенаправленно, к той самой расщелине в стене, через которую некоторые слуги выбирались в деревню или город. Но каменщики, как оказалось, уже почти залатали её. Видать, проделка Гордея и впрямь заставила Мирона усилить охрану замка. Тогда она повернула к главным воротам. Как он и говорил, они и сейчас были приоткрыты, словно маня, дразня опьяняющим чувством свободы.
Ясна вышла. Сделала несколько шагов по каменистой тропе и обернулась. Грозные стены крепости молчаливо возвышались над ней. Никто не кричал, не бежал следом. Сердце заколотилось чаще – но не от страха, а от головокружительного осознания: она может уйти. Прямо сейчас. Вернуться в деревню, к сёстрам, к своей старой жизни…
Но эта мысль вызвала не облегчение, а тошнотворную пустоту. Та жизнь стала бы для нее клеткой, просто решётки – невидимые. А здесь же… Здесь, за этими стенами, её уважали. С ней спорили на равных. Её слушали и слышали. Да и ей самой было интересно проводить свой досуг в местных залах.
Ясна глубоко вздохнула и внимательно огляделась. Здесь как раз было то, ради чего она сбежала из мастерской – иван-чай, застилавший солнечную лужайку у самой стены. Его сиреневые соцветия нежно покачивались на ветру. А рядом с ними – милые сердцу макушки с белыми лепестками. Ромашка. Ясна набрала охапку листьев и цветов, вернулась во двор и направилась в оранжерею, где сорвала несколько веточек мелиссы. С этой необычной добычей она и возвратилась в замок. Как же это было просто! Не сложнее, чем из одного зала перейти в зал напротив. Нет, она абсолютно точно не была здесь пленницей. Она была гостьей. Почти что хозяйкой.
В мастерской Мирона уже не было. Она разложила собранное богатство на деревянной дощечке и поставила её рядом с тёплым, дышащим механизмом – пусть сушится. Дверь скрипнула. Мирон заметил дощечку и замер.
– И куда ты бегала этот час, что сейчас здесь делаешь? – его голос прозвучал резко, как удар хлыста.
– Собрала для тебя новый чай, – ответила Ясна, всё ещё окрылённая своим маленьким бунтом. – Иван-чай с ромашкой и мелиссой!
– Где ты его взяла? – он сделал шаг вперёд. – В оранжерее иван-чая нет. В саду – тоже.
– А я вышла за стену. Там, на лужайке, его целое море.
Он вздрогнул, будто от удара.
– Как ты вышла? – спросил он, и его шерсть на загривке начала подниматься дыбом. – Откуда?
– Через ворота. Они были открыты. Я вышла и сразу же вернулась, делов на пару минут, – она старалась говорить спокойно, но внутри всё кипело от его тона и такого грозного взгляда.
– Ты вышла за крепость? Одна? Никого не предупредив? Неужели ты не понимаешь, что так делать нельзя? – Его тяжелый бас оглушил её. В нём бушевала ярость, но сквозь неё пробивалась паника. – Ты разве не понимаешь, где живёшь? В замке чудовища! Людоед, волколак, похититель детей! Сюда приходят только безумцы или те, кто хочет убить уродца ради героической славы! Каждый встречный близ этих стен будет смотреть на тебя как на добычу. Или как на ведьму, прислуживающую монстру!
Ясна отступила на шаг, оглушённая не столько словами, сколько его рассерженностью, что ощущалась в каждом его слове. И вдруг до неё дошло. Это не было желанием контролировать или усмирять ее. Это был страх. За ее жизнь.
Но прогибаться сейчас она не собиралась. Тем более после такого порыва на доброе дело.
– Я не вещь, – выпрямилась она, глядя прямо в его горящие глаза. – И я сама решаю, что мне делать. Ты же сам как-то говорил – ворота открыты. Так что это лишь мне решать – выходить за стены или нет.
С этими словами она вышла из мастерской, хлопнув дверью, оставив собранные травы у механизма. Вся её эйфория от свободы сменилась обидой и гневом. Он был прав, как ни крути. Она это понимала умом, но её нутро восставало против очередного указа.
Ужин прошёл в гробовом молчании. Они сидели в разных концах стола, не глядя друг на друга. Уходя, она бросила короткое «доброй ночи» и ушла, не дожидаясь ответа.
В своей светлице она взяла в руки новый травник, затем и старый. Листала, сравнивала тонкие, почти каллиграфические пометки Мирона с её собственными детскими каракулями. Как он вообще, такой большой и неуклюжий, умудрился столь точно и красиво не просто переписать ее заметки, но и добавить свои в дополнение, к тому же еще и с подробными эскизами? И как он может ужасно раздражать в моменте и восхищать умом в деталях? Злость понемногу отступала, сменяясь стыдом. Она вспомнила его признание об Агнессе. Его одиночество. Его страх потерять её… Он пытался защитить, пусть на эмоциях вышло слегка небрежно, шумно. Как он говорил? «Неизящно»!
Сквозь свои размышления она услышала шаги в коридоре. Тяжёлые, те самые. Они замерли у её двери. Затем последовал краткий, негромкий стук по древку.
– Доброй ночи, Ясна, – донёсся его голос.
Он начал медленно уходить. Но Ясна шустро подошла к белоснежному дереву, прислонилась к нему лбом и ответила.
– Мирон, погоди…
Снаружи наступила тишина, затем послышался мягкий шорох – он подошел ближе и прислонился по ту сторону двери.
– Слушаю.
– Я… Я хотела как лучше, – начала она, сжимая в руках складки юбки. – После твоей истории мне хотелось… порадовать тебя особым чаем. Как из моего детства. Только еще с мелиссой. Ты же говорил, что тебе нравится…
Снаружи последовала пауза, и когда он заговорил, в его голосе, сквозь легкий рык, появилась теплая,