– С мелиссой, правда?
– Ну да, – смущенно улыбнулась она самой себе в темноте. – Я вспомнила.
– Да… Мне нравится мелисса, – он тихо, пусть немного непривычно, рассмеялся, и это был самый человечный звук, который она когда-либо слышала от него. – Она пахнет… летом. Беззаботностью. Вот так пахнет мое детство.
– Значит, мое бегство было не зря! – ответила с робкой улыбкой она. – Листья скоро подсушатся, и мы будем пить в мастерской самый вкусный чай, который будет пахнуть счастливым детством. Тебе – твоим, а мне – моим.
– Хорошо, – мягко ответил он, – но только прошу, больше в одиночку из замка не убегай. Ставь кого-нибудь в известность. Хотя бы меня.
Она услышала, как он опускается на пол у двери, и последовала его примеру, прислоняясь спиной к дереву. Так, разделённые лишь толщиной белоснежной доски, они заговорили. Обо всём и ни о чём. О том, как Ясна в детстве тайком пила парное молоко прямо из глиняного крынки, и как Мирон, будучи ребёнком, терпеть не мог уроки танцев в зеркальном зале, потому занимался только в саду, где трава щекотала босые пятки. Они делились не историями, а обрывками чувств, осколками того времени, когда мир был проще, солнце ярче, а самые страшные враги просто делают мёд.
И когда между ними возникла приятная пауза, Ясна осторожно спросила:
– Все эти изобретения, настои в мастерской… Все те разорванные книги… Это были твои попытки исцелиться, да?
Мирон горько вздохнул по ту сторону двери.
– Хах, да… Сперва я был уверен, что мой ум, мои знания, вся эта огромная библиотека… Что всё сыграет мне на руку. Я думал, решу проблемку в два счёта. Но с каждой неудачной попыткой… С каждой бесполезной эссенцией… Я понимал, что всё не так-то просто.
– Скажи… А тебе вот в этом теле… – она немного колебалась, прежде чем закончить вопрос. – Так жить больно?
Он замолчал надолго, раздумывая над ответом.
– Иногда, – наконец задумчиво произнес он. – Бывает ужасно больно. Физически, телесно. Словно тебя разрезают на тысячи частей острыми клинками где-то изнутри. Боль приходит внезапно и также уходит. В такой момент, когда она накатывает… порой кажется, что это конец. Про боль ментальную я уж молчу.
Ясна сжала колени, ощутив эту пытку, длящуюся годами.
– Я не представляю, как ты можешь с таким справляться…
– А разве мне предоставили выбор: справляться или нет?
– Мирон, скажи… а что это был за цветок? В библиотеке, что выпал из толстой книги… – осторожно начала новую тему она.
– Червонец… но, знаешь, это непростой разговор, – мягко остановил он. – Поговорим о Червонце как-нибудь в следующий раз. Доброй ночи.
– Доброй ночи, Мирон, – тихо произнесла Ясна, поднимаясь с пола. – До встречи за чашкой нашего нового чая в мастерской.
Глава 12. Дистиллят
Август
Тишина между ними изменилась. Раньше она была хрупкой, натянутой, как струна, готовая сорваться в хриплый рык или испуг. Теперь же, подобно воздуху в оранжерее после полудня, она стала плотной, теплой и вполне уместной. Присутствие Мирона больше не заставляло Ясну вжиматься в кресло, не сводило плечи к затылку острой дрожью. Тишина мирно существовала рядом. Как тень от старого дуба в саду – массивная, но знакомая и временами, а в летний зной – даже милая сердцу.
Сталкиваясь с ним в коридорах, она не отскакивала к стене, а встречалась взглядом с его янтарными глазами и, бывало, отвечала мягкой, дружеской улыбкой. И даже сегодня, когда она копалась в грядках, его беззвучное появление поблизости не заставило сердце от ужаса колотиться о ребра, а лишь вызывало легкое возмущение.
– Ты мог бы и предупредить, когда подкрадываешься сзади, – говорила Ясна, не оборачиваясь, продолжая обрезать сухие ветви у куста шиповника.
– И пропустить, как ты вздрагиваешь? – за спиной раздался хриплый смешок. – Да ни за что.
Ясна наконец повернулась, подставляя лицо солнцу. Свет играл на жесткой шерсти Мирона, высвечивая медные искорки в его черной гриве. Она смотрела на него с той глубокой, почти сестринской жалостью, какую испытывают к близкому другу, попавшему в самую неразумную беду, из которой не вытащить ни отдыхом, ни припарками, ни бальзамами. Его хворь была иного свойства, связанная с тем, что лежало за гранью ее понимания.
Мирон стоял, чуть оперевшись о столик неподалеку, с наслаждением рассматривая оранжерею. Закончив с шиповником, она следом присоединилась к этому интереснейшему делу. Солнечные лучи, преломляясь в стеклянных сводах, заливали всё пространство легким сиянием, в котором переливались нежные бутоны пионов, пестрые цинии и бархатные листочки крестовника. Здесь всегда так тепло и влажно, воздух был плотным, словно незримое покрывало, кутавшее каждого визитера. Порхающие бабочки, словно живые самоцветы, дополняли картину, от которой переполняло сердце от трепета и гордости. Это было ее творение, ее тихое, цветущее царство.
Стол скрипнул, прощаясь с грузным телом.
– Ты уже заканчиваешь? – спросил Мирон.
– Да, думаю, на сегодня всё, – ответила Ясна, вытирая руки о свой рабочий передник. – А ты в мастерскую?
Он покачал головой, и его рога отбросили на стену причудливые движущиеся узоры.
– Нет, так… Планировал пройтись по саду. Осмотреться, как идут дела после смены садовника.
– А давай я составлю тебе компанию, – предложила она, не раздумывая наперед, зачем и куда они пойдут.
Он замер на мгновение, и лишь кончики его ушей дрогнули, улавливая что-то в ее интонации.
– Что ж… да, конечно, – кивнул он. – Пойдем.
Первые минуты они шли молча, и лишь гравий хрустел под его тяжелыми ступнями и ее мягкой поступью. Но само его присутствие ощущалось как-то иначе. Ясна шла спокойно, рассматривая окрестности, мельком наблюдая за Мироном. И ей стало так хорошо, безмятежно, почти как дома с сестрами. Внутри не было ни сердечных трелей, ни смущения, ни странного напряжения, какое могло бы возникнуть рядом с мужчиной. Он был кем-то иным, хитроустроенным созданием с родной душой.
– Скажи, – нарушила тихий покой Ясна, глядя на величавые стволы старых лип, – это твое звериное чутье… Оно чувствует только плохие эмоции? Или любые?
Мирон слегка повернул к ней голову.
– Сильные ощущаются ярче. Страх, ярость, боль… Они как яркое пламя в ночи. Я могу уловить их даже за стенами замка, если человек достаточно близок к крепости. А вот что-то обыденное, бытовое… Оно не мешает, их почти не видно. Они тонкие, невзрачные. Как шепот. – Он помолчал, прислушиваясь к чему-то внутри себя. – Вот ты сейчас, например… Я бы сказал, спокойна, заинтересована. Ты вся напрягаешься из-за своих размышлений. О чем так усердно думаешь, Ясна?
Вопрос был задан настолько мягко, что она