И Капитан не сопротивлялся.
Они стояли. Говорили. На испанском.
Как будто их связывало нечто, о чём я ничего не знала.
Мне не нужно было думать.
Рука сама нашла нож, тот самый, что дал мне Роман. Я даже не помню, как сорвалась с места — только слышала свой собственный крик, низкий, рвущийся, такой, каким кричит загнанный зверь, когда его наконец выпускают из ловушки.
Если бы Роман не сбил меня с ног в последний миг, если бы его тело не прижало меня к земле всей тяжестью — я бы вонзила лезвие в горло этому человеку, не задумываясь ни на одну долю секунды.
— Сэм, стой! — крикнул Роман, вырывая нож из моих пальцев и фиксируя мои запястья над головой.
— Убей его! Ты должен убить его, слышишь?! — закричала я, выгибаясь под его весом, почти теряя голос от ярости. — Он заслужил этого! Убей его!
— Сэм. — Его руки сжали мои запястья ещё крепче. — Посмотри на меня. Посмотри на меня, пожалуйста.
Я пыталась вырваться, но его голос, глубокий, спокойный, словно пропитанный землёй под нами, начал растягивать мою ярость, как ткань.
— Дыши. Вдох… выдох… Я здесь. Смотри на меня.
Я поймала его взгляд — настойчивый, тёплый, до боли человеческий.
Я замерла. Воздух наконец вошёл в грудь.
— Вот так, — сказал он тихо.
— Кто… кто это? — выдохнула я.
— Это Лукас Руис, — сказал Роман. — Тайный агент мексиканского правительства. Тот самый, о котором я тебе говорил.
Я моргнула, словно кто-то плеснул мне в лицо ледяной водой.
— Нет… — Мой голос сорвался. — Ты хочешь сказать… он… работал на правительство? Он держал меня в клетке… он… он резал…
— Я знаю, — сказал Роман. И в его голосе впервые слышалась не только твёрдость — там застыла вина.
Я почувствовала, как в животе сжимается что-то горячее, кислотное.
Работа под прикрытием.
Цена.
Грязь, в которую он сам себя погрузил.
Я поднялась, не спуская глаз с Лукаса. И ненависть, которая текла по моим венам, была густой, тёмной, тяжелее любой крови.
— Это часть всего этого дерьма, Сэм, — произнёс Роман, словно заранее пытаясь смягчить удар.
— Это не часть работы. Это извращение, — прошептала я, и голос мой дрогнул.
Но он только устало развёл руками, будто эта правда давно прожита, пережёванная, переваренная.
Они говорили вполголоса, быстро, отрывисто. Я слышала только куски — «шесть миль», «след», «паника», «Коннор пропал».
Я чувствовала, как у меня внутри нарастает страх, но теперь это был не панический, а какой-то усталый, глухой страх, похожий на предчувствие.
Лукас говорил о телах. О том, как он прятал доказательства. О том, что охранники теперь думают, будто это я выкрала нож, разорвала кровать, расправилась с двумя мужчинами и сбежала.
— Так что прикрытие Романа всё ещё работает? — спросила я, собственным голосом удивившись, как спокойно я это произнесла.
— Пока да. Но только пока он не принесёт твою голову, — ответил Лукас.
Меня передёрнуло. Я чуть не улыбнулась от абсурдности.
— Сколько у нас есть времени? — спросил Роман.
— Несколько часов. Потом я ухожу.
Моя дочь рожает сегодня. Я не смогу больше помогать.
И в его усталых глазах на мгновение вспыхнуло что-то пугающе человеческое — сожаление? слабость? надежда? — прежде чем он отвернулся.
Он протянул Роману небольшую сумку — еда, вода, лекарства, ствол. Всё, что можно было собрать в спешке.
— Уходите. Сейчас. Это всё, чем я могу помочь вам.
И, словно тень, растворился в зелени настолько быстро, что я почти подумала, что он и правда был не человеком, а видением, ожившим из моего страха.
30
СЭМ
Мы с Романом собирались почти молча, каждый в своих мыслях, но оба под напряжением, словно тонкие струны, которые кто-то невидимый держит на грани разрыва. Он сменил направление, уводя меня всё дальше и дальше от тропы, которой мы придерживались с самого побега, и в его движениях появилась какая-то новая, острая, почти болезненная аккуратность, будто встреча с Лукасом напомнила ему — а вместе с ним и мне — насколько тонка пленка безопасности, натянутая над нашими головами.
«Они хотят её голову» — эта фраза звенела у меня внутри, как холодный металлический обруч, сжимающий виски.
Температура поднималась всю дорогу, липкая, обжигающая, вязкая, и воздух казался тяжелее воды; я могла только предположить, что мы давно пересекли черту в тридцать семь градусов. Мы поднимались по каменистым склонам, спускались по крутым, скользким тропам, пересекали жаркие долины, где воздух не двигался, шагая через теплые ручьи, прячась под поваленными деревьями и даже поверх них, как по мостам, проложенным самой природой.
Я никогда в жизни не испытывала такой благодарности к деревьям. Их тень была благословением, подарком, который спасал мне жизнь каждый раз, когда я чувствовала, что ещё чуть-чуть — и рухну от теплового удара прямо на землю.
Мы не остановились ни разу в тот день. Только крошечные, не настоящие паузы — ровно настолько, чтобы Роман заставил меня выпить, проглотить хотя бы кусочек еды, игнорируя мой раздражённый шёпот о том, что он тоже должен поесть. Он только смотрел на меня своим вырастающим из тени взглядом, проверял бинты на моих ногах — и снова поднимал меня на ход.
Он был решителен. Не просто сосредоточен — будто в нём сформировалась железобетонная воля, непрогибающаяся и холодная. Он был настроен завершить первую фазу миссии — вернуть меня домой. И я уговаривала себя верить, что это единственная причина, по которой он так яростно держится за меня. Не потому, что я значила что-то больше. Нет. Просто я была задачей. Ношей. Посылкой, которую нужно доставить.
Грузом, который он должен сбросить, чтобы освободить руки для второй фазы — личной, мрачной, смертельной и абсолютно необратимой. Миссии, которая должна была закончиться смертью сына мужчины, убившего его мать.
Я повторяла это себе снова и снова, как мантру, как горькое лекарство, чтобы отбить у собственной души любые иллюзии.
Пока мы шли, я перебирала эти мысли, разламывала их на кусочки, рассматривала под всеми углами — и в конце концов нашла три причины той странной, шаткой смеси чувств, которая мучила меня с самого утра.
Во-первых: я устала от того, что мной распоряжаются, как предметом, который можно перемещать, продавать, передавать, закрывать и открывать, как коробку. Я устала от того, что мир словно вычеркнул меня из списка людей и записал в список вещей — пустая оболочка, не достойная внимания, не заслуживающая заботы, даже самой