— Кто? — спросила я.
— Кто-то, кто не сдох.
Он прошёл мимо, не дав мне времени даже обдумать его слова, и начал спускаться вниз, цепляясь за толстые лианы. Я только и могла — следовать, чувствуя, как сердце грохочет от крутизны склона.
Мы достигли узкого уступа, скрытого под нависающей породой утёса. Между корнями и ветвями зияла маленькая, почти незаметная пещера — вход такой тесный, что взрослому человеку приходилось лезть на четвереньках. Она напоминала раскрытую пасть, готовую проглотить нас.
— Откуда ты знаешь про пещеры? — спросила я, когда он указал мне идти туда.
— Изучил геологическую карту. Здесь мы и переночуем. Утром сразу двинем в путь. К полудню ты будешь в аэропорту. До ночи — дома у матери. Оставайся здесь.
Роман включил фонарик и прополз внутрь, а свет отскакивал от стен, будто скала сама пыталась ослепить нас. Я последовала за ним, чувствуя коленями холод камня и стараясь не наступать на острые кусочки слежавшегося ила.
Пещера расширялась в крошечную камеру — достаточно большую, чтобы Роман мог выпрямиться. Воздух был прохладным, камни приятно сухими. Я подумала, что любое дикое существо выбрало бы это место, чтобы спрятаться от мира.
Мы молча готовили лагерь. Тишина между нами была густой, давящей, как туман. Ни прикосновения. Ни попытки встретиться взглядом. Будто всё, что было между нами ночами ранее, растворилось без следа.
Позже Роман сделал то, чего не делал ни разу с момента, как спас меня: он оставил меня одну. Оставил пистолет на моих коленях, протянул нож… и ушёл ловить рыбу к реке, даже не оглянувшись.
И впервые с того дня, как он вытащил меня из лап смерти, я свернулась в крошечный комок, обняв себя руками, и уснула в слезах — тихо, чтобы даже камни не слышали.
36
РОМАН
Я продирался через джунгли почти слепо, позволяя злости вести меня вперёд, не думая о том, чтобы обходить заросли или беречь одежду. В моей голове бурлила такая же дикая, необузданная энергия, какая хранилась в этих местах. Шипы впивались в брюки, рвали ткань, царапали кожу, но я не чувствовал ни боли, ни раздражения — только тупое, стучащее яростью сердце. Ветки ломались под моими руками, сучья трещали, словно протестуя против моей яростной решимости идти напролом, не разбирая дороги. Я оставлял за собой след разрушения, как будто сама земля должна была увидеть, что мне больше нечего скрывать и уже нечего терять.
Мне нужно было уйти. Уйти далеко, туда, где не было её дыхания у меня за спиной, её запаха на моей коже, её взгляда, который вонзался в меня сильнее любого ножа. Мне нужно было побыть одному. Дышать. Вдумываться в происходящее, а не тонуть в ней, как в трясине. Мне нужно было снова стать собой — тем холодным человеком, который жил только местью и никогда не позволял никому приблизиться настолько, чтобы отнять у него контроль.
Но я терял его. Терял всё — миссию, ясность мыслей, привычную жестокую собранность. Терял себя. Терялся в её глазах так же глубоко, как сейчас растворялся в этих джунглях.
Медведь был мёртв. Этого факта хватало, чтобы мир поблек, а кровь внутри стала тяжелее железа. Мой друг, мой брат по оружию, единственный человек, которому я доверял так же, как себе. Замучен. Убит. Уничтожен за то, что помогал мне — за то, что отвечал на мою просьбу, на мою чёртову услугу. Он умер не просто так. Он умер из-за меня. Из-за неё.
Эта мысль шла следом за мной, как хищник, наступающий на пятки.
И я повторял: её вина. Саманта Грин, пропавшая американка, вокруг которой завертелась вся моя жизнь — как водоворот, затягивающий всё глубже и глубже. Женщина, из-за которой я впервые усомнился в том, что убийство Коннора Кассана — моя единственная цель, единственный смысл, единственный воздух, который я считал своим.
Что со мной не так?
Да, это была её вина — что она смотрела на меня так, будто видела больше, чем я хотел показать. Что касалась меня — осторожно, но так, что я ощущал прикосновение даже сквозь собственные ожоги. Что улыбалась — этой тёплой, опасной, человеческой улыбкой, от которой я забывал о крови и мраке. Она толкала меня вперёд своими вопросами, своей верой, своим доверием — так, что я сам начинал верить, будто могу быть кем-то другим, не чудовищем в тени, не клинком мести, а мужчиной. Её мужчиной.
Её мужем.
Дом. Дети. Смешной белый заборчик.
Чёрт, даже в голове это звучало нелепо. И всё равно — я видел это. Позволил себе видеть. Позволил себе представить.
Это была её вина. И… моя. Потому что я позволил.
А потом — вина моей матери. Вина женщины, которая не смогла вырваться из собственной клетки, не пошла в полицию, не нашла выхода. Почему она ничего не сделала? Почему позволила этому случиться?
Потому что им нужен был я.
Она умерла из-за меня.
Медведь умер из-за меня.
И внезапно эта мысль стала всепоглощающей: я — проклятие. Ходячая чума, расползающаяся по чужим судьбам, оставляющая только боль и разрушение.
Сэм заслуживала другого. Заслуживала света. Мужчину, который смеётся легко и часто, который дарит спокойствие, а не кошмары. Человека, который делает жизнь мягче, а не превращает её в поле битвы.
Но я не хотел отпускать её. Не хотел, чтобы она уходила, чтобы исчезала из моей реальности так же внезапно, как появилась.
Что за идиот.
И что потом? Что я, чёрт возьми, думал? Она стала бы моей спутницей? Женщиной, живущей среди смерти, среди тьмы, среди кровавых следов, которые я тянул за собой?
Если бы я ушёл. Если бы бросил всё. Перестал преследовать Коннора, отказался от мести. Смог бы я? Имел ли я право оставить неотомщёнными смерть матери? Смерть Медведя?
Они заслуживали большего.
Мои мысли резко оборвались, когда в сгущающихся сумерках что-то белое мелькнуло передо мной. Маленькая точка чистоты в грязном, мрачном мире. Я остановился. Склонился. Среди иссохших ветвей трепетал белый цветок плюмерии, его лепестки раскрывались ко мне, словно он пытался заговорить.
Я опустился на колени и коснулся его пальцами. Такой чистый. Такой беззащитный. Такой неподкупно красивый.
Как Сэм.
Я сорвал цветок и покрутил его между пальцами — как хрупкую идею о жизни, которую я никогда не смогу ей дать.
Она заслуживала любви. Жизнь, в которой её смех част —