Она была не черной и мрачной, как катафалк Зубова. Она была кремовой, изящной, похожей на пирожное «безе». По бокам ее украшали гирлянды живых цветов — роз и лилий, которые цвели и пахли, несмотря на осень.
— Магия, — констатировала я. — Флористическая. Дорого.
На козлах сидел кучер в напудренном парике, который смотрелся на фоне нашего забора с надписью из трех букв (кто-то из соседских мальчишек постарался) как инопланетянин.
Кузьмич, который мирно грыз яблоко, сидя на лавке, поперхнулся. Яблоко выпало из его рта и покатилось в грязь. Отец попытался спрятать свою верную оглоблю за спину, но она предательски торчала из-под мышки.
Дверца кареты открылась. Из нее выпорхнула — нет, не вышла, а именно выпорхнула — Леди.
Она была рыжей. Огненно-рыжей, с копной волос, уложенных в сложную прическу, напоминающую взрыв на макаронной фабрике, только стильный. Платье на ней было цвета морской волны, закрытое под самое горло, с длинными рукавами и юбкой такой ширины, что в ней можно было спрятать небольшую деревню.
Вокруг нее воздух дрожал, как над асфальтом в жару.
— Элеонора, — прошептала Дуняша, выглядывая из-за моего плеча. — Первая красавица губернии. Маг Огня. Говорят, она взглядом может свечу зажечь.
— Посмотрим, зажжет ли она мой интерес, — хмыкнула я и направилась к выходу.
* * *
Элеонора плыла по двору, не касаясь земли. Точнее, касаясь, но грязь под ее атласными туфельками мгновенно высыхала и превращалась в пыль, разлетающуюся в стороны. Удобная функция. Я бы за такую душу продала.
Кузьмич, вспомнив о долге (и о том, что я обещала лишить его ужина за прокол в обороне), шагнул вперед.
— Стой! — гаркнул он, но голос его дрогнул. — Пароль?
Леди Элеонора остановилась. Она медленно повернула голову. Ее глаза были зелеными, с вертикальными золотистыми искорками. Взгляд — как рентген, только радиоактивный.
Она не сказала ни слова. Просто сделала ленивый жест рукой, изящно поведя пальчиками в воздухе.
— Ай! — взвизгнул Кузьмич и отшвырнул оглоблю.
Деревяшка дымилась.
— Пароль — это мое имя, смерд, — произнесла она голосом, в котором звенели колокольчики и сталь. — Леди Элеонора. Прочь с дороги.
Кузьмич дунул на обожженные пальцы и ретировался в кусты крыжовника.
Элеонора подошла к двери в подвал. Она поморщилась, словно перед ней был вход в общественный туалет на вокзале, но решительно шагнула вниз.
* * *
В «Тайной комнате» Элеонора смотрелась как жар-птица в курятнике. Ее огненная аура конфликтовала с полумраком и запахом лаванды.
Я стояла у импровизированного прилавка, скрестив руки на груди.
— Добро пожаловать, — сказала я, стараясь не щуриться от жара, исходящего от гостьи. — Чем могу служить? Ищете что-то особенное или просто пришли погреться?
Элеонора окинула меня взглядом. Сверху вниз. Медленно. С брезгливостью энтомолога, нашедшего таракана в салате «Цезарь».
— Так вот ты какая, — протянула она. — «Городская сумасшедшая», о которой шепчутся все прачки. Я пришла посмотреть, чем ты дурманишь головы честным женщинам. И мужчинам.
— Я не дурманю, — улыбнулась я. — Я раскрываю потенциал.
— Потенциал? — она фыркнула, и от этого звука одна из свечей вспыхнула ярче. — Я слышала, Александр… Граф Волконский… заходил сюда.
Ага. Вот оно. Шерше ля фам. Или ля мужик.
— Он падок на убогих, — продолжила Элеонора, подходя к манекенам. — Его всегда тянуло всех спасать. Сироток, калек, нищебродок. Видимо, ты вписываешься в его коллекцию.
— Мы с Графом деловые партнеры, — парировала я. — Инвестиции, знаете ли.
Элеонора рассмеялась. Смех был красивым, но злым.
— Партнеры? Не смеши меня. Ты для него — грязь под ногами. Забавная, но грязь.
Она протянула руку в перчатке и коснулась кружева на комплекте «Вдова на охоте».
— Вульгарно, — вынесла она вердикт. — Дешево. Ткань — старье. Швы кривые. Это для портовых девок, а не для леди.
Она развернулась, взмахнув юбкой так, что чуть не снесла манекен.
— Я увидела достаточно. Здесь пахнет плесенью и отчаянием.
Она направилась к выходу.
Я почувствовала, как внутри закипает профессиональная злость. Обижать мой продукт? Моего Жака, который исколол все пальцы? Ну нет.
— Жаль, — бросила я ей в спину. Громко. — Очень жаль.
Элеонора замерла. Любопытство — порок, свойственный всем, даже магам Огня.
— Что «жаль»? — она обернулась через плечо.
— Жаль, что вы уходите так быстро. С вашей… особенностью фигуры этот комплект был бы спасением.
Глаза Элеоноры сузились.
— Особенностью? У меня идеальная фигура.
— Безусловно, — кивнула я. — Если вам нравятся прямые линии. Но это платье… оно дорогое, спору нет. Но оно делает вашу талию шире дюймов на три. Граф, насколько я знаю, любит… изящные силуэты. Песочные часы. А у вас сейчас… ну, скажем так, колонна. Дорическая.
Удар был запрещенным. Удар был низким. Но он попал в цель.
Упоминание Графа и критика внешности сработали как детонатор.
Элеонора развернулась всем корпусом. Воздух вокруг нее раскалился.
— Ты лжешь, — прошипела она. — У меня лучшая корсетная утяжка из столицы!
— Утяжка — это прошлый век, — скучающим тоном ответила я. — Она просто сплющивает. А я предлагаю скульптурирование. Хотите поспорить? Или боитесь, что «портовая тряпка» сядет лучше, чем ваш столичный эксклюзив?
Элеонора смотрела на меня, и в ее глазах я читала борьбу. Гордость кричала «Уходи!», но женская неуверенность шептала «А вдруг?».
— Неси, — бросила она сквозь зубы. — Докажи свою никчемность.
* * *
За ширмой творилась драма.
Жак, бледный от страха и жара (Элеонора фонила теплом, как батарея), помогал Леди расшнуровывать платье.
— Осторожнее! — шипела она. — Если порвешь кружево, я сожгу твои руки!
— Слушаюсь, Ваша Светлость, — лепетал Жак.
Через пять минут шуршания и тяжелых вздохов Элеонора вышла.
Она осталась в нижней рубашке (которая стоила дороже моего дома), но поверх нее был надет наш алый корсет-бюстгальтер.
Я подвела ее к зеркалу.
Элеонора подняла глаза. И застыла.
Магия кроя и китового уса сделала свое дело. Талия, затянутая шнуровкой, стала осиной. Грудь поднялась и оформилась в тот самый силуэт, который заставляет мужчин писать стихи и завещания.
Маска надменности на лице Элеоноры дала трещину. Она повернулась боком. Потом другим. Провела рукой по талии.
Огоньки в ее рыжих волосах вспыхнули ярче, но теперь это был не огонь ярости, а огонь… восторга.
Она понимала: в этом белье она выглядит богиней. Это было оружие. Оружие против холодности Графа. Против его равнодушия.
— Сколько? — спросила она тихо, не отрываясь от зеркала.
— Для вас — пять золотых, — назвала я цену, взятую с потолка. Это было грабительство.
Элеонора даже не моргнула. Она щелкнула пальцами, и в ее руке материализовался тяжелый бархатный кошель.
Она небрежно бросила его на пол, к моим ногам.
— Забирай.
Я не гордая. Я наклонилась и подняла деньги.