Она выхватила сверток у Жака так быстро, словно боялась, что я передумаю.
— Но не обольщайся, милочка, — она подошла ко мне вплотную. Жар стал невыносимым. Я чувствовала запах паленых волос. — Ты — выскочка. Грязь. Александр поиграет в благотворительность и бросит тебя. Он всегда возвращается к равным.
Она наклонилась к моему уху.
— А если ты встанешь у меня на пути… я тебя сожгу. И никакой лед тебя не спасет.
Она развернулась и выплыла из подвала, оставив за собой шлейф дорогих духов и запаха гари.
— Ушла… — выдохнул Жак, сползая по стенке. — Она купила!
Я взвесила кошель в руке. Тяжелый.
— Купила, — кивнула я. — Но, кажется, оставила чаевые.
Я подошла к манекену, с которого мы сняли комплект. Солома в том месте, где касалась рука Элеоноры, почернела и слабо тлела. Тонкая струйка дыма поднималась к потолку.
— Жак, проверь ткань, — сказала я, чувствуя неприятный холодок в животе. — У меня плохое предчувствие. Эта дама не умеет проигрывать.
Глава 17
Чесоточный заговор
Если бы Данте Алигьери писал «Божественную комедию» в наши дни, он бы выделил отдельный круг ада для ситуаций, когда у вас чешется там, где чесать на людях неприлично.
В нашем подвальном бутике царила атмосфера светского раута, который пошел не по плану.
Жена Городничего, Авдотья Петровна, сидела на венском стуле (единственном, который не шатался) и пила травяной чай с мятой и, судя по запаху, с щедрой порцией самогона Кузьмича. Она только что примерила комплект «Вдова на охоте» и теперь вела светскую беседу о погоде.
— Осень нынче злая, — говорила она, деликатно ерзая на сиденье. — Влажность такая, что кости ломит. И кожа… зудит.
— Да-да, — подхватила Матрена, жена Мясника, которая стояла у зеркала, прикладывая к себе черный корсет. — Зудит страшно. Особенно… в пояснице.
Она сделала странное движение бедрами, словно пыталась танцевать ламбаду, не отрывая ног от пола.
Я насторожилась.
Две женщины — это совпадение. Но когда третья клиентка, тихая купчиха, начала тереться спиной о косяк двери, как медведь о сосну, я поняла: у нас проблемы.
— Барышня, — прошептал Жак, дергая меня за рукав. Глаза у него были размером с блюдца. — Это катастрофа.
— Что такое?
— Блохи, — выдохнул он с ужасом. — В кружевах блохи! Я говорил, что нельзя покупать ткань у старьевщика! Это конец! Нас сожгут!
Ситуация накалялась. Буквально.
Авдотья Петровна вдруг вскочила. Ее лицо пошло красными пятнами.
— Да что же это такое! — взвизгнула она, забыв о приличиях, и начала яростно чесать… скажем так, зону бикини, прямо через дорогую юбку. — Я горю! Там все горит!
— И у меня! — взвыла Матрена, бросая корсет на пол. — Это крапива! Ты что нам подсунула, ведьма⁈
Толпа загудела.
— Отравила!
— Порчу навела!
— Верните деньги!
— У меня муж — Городничий, он тебя в кандалы закует и в муравейник посадит!
Кузьмич, почуяв неладное, попытался закрыть собой прилавок, но разъяренные женщины с зудом в интимных местах страшнее татаро-монгольского ига. Они наступали, и в их глазах читалось желание линчевать.
Я схватила со стола тот самый комплект, который мерила Авдотья.
Ткань была теплой. Слишком теплой. Она грела руку, как чашка чая. И пахла… паленым волосом и серой.
В голове вспыхнуло воспоминание. Леди Элеонора. Ее горячая рука на манекене. Ее слова: «Я тебя сожгу».
— Ах ты ж, рыжая стерва! — прошипела я. — Это не блохи. Это магическая диверсия.
Блохи — это плохо. Но магия — это приговор. Если они поймут, что товар проклят, меня не спасут ни Граф, ни мои таланты маркетолога.
Нужно было действовать. Быстро. Жестко. И нагло.
Я запрыгнула на ящик, который служил мне трибуной.
— Тихо! — рявкнула я, хлопнув в ладоши так, что звук эхом отразился от сводов подвала.
Гул стих. Женщины замерли, продолжая, впрочем, почесываться.
— Прекратить панику! — я обвела их строгим взглядом. — Вы что, дамы, инструкцию не читали?
— Какую инструкцию? — растерянно спросила Матрена, почесывая бок.
— Устную! — нашлась я. — Это не зуд. И не крапива. Это — эксклюзивный эффект «Жгучий перчик»!
Я видела, как их глаза расширяются.
— Ткань пропитана специальным составом, — врала я вдохновенно, как никогда в жизни. — Смесь кайенского перца и афродизиаков! Это вызывает прилив крови к органам малого таза!
— К чему? — переспросила купчиха.
— К центру удовольствия! — пояснила я. — Вы чувствуете тепло? Чувствуете покалывание? Это просыпается ваша чувственность! Либидо разгоняется от нуля до сотни за три секунды!
— Либидо… — повторила Авдотья Петровна, прислушиваясь к ощущениям. — Так это оно… просыпается?
— Именно! Мужчины чувствуют этот жар за версту! Они сходят с ума!
Блеф сработал. Гнев сменился интересом. Но проблема оставалась: чесались они по-настоящему. И если я сейчас не сниму симптомы, они все равно меня убьют, просто чуть позже.
— Но! — я подняла палец. — Эффект очень сильный. Для новичков, непривычных к таким страстям, мы предлагаем… нейтрализатор. Охлаждающий бальзам! Входит в стоимость комплекта!
Я спрыгнула с ящика и схватила банку с остатками мятного масла и огуречного сока, которые мы не успели пустить в дело.
— Кому тут горячо? Подходи!
Первой, конечно, была Матрена.
— Мажь! — скомандовала она, закатывая рукав (зуд пошел по всему телу).
Я зачерпнула зеленую жижу.
Внутри меня все дрожало. Я понимала: мята холодит, но магию она не снимет. Мне нужно было что-то большее. Мне нужен был лед. Настоящий холод.
Я закрыла глаза на секунду. Представила Графа. Его ледяные глаза. Снег в его кабинете. Иней на его ресницах.
«Замерзни, — приказала я про себя, втирая мазь в руку Матрены. — Ну пожалуйста, замерзни к чертовой матери!»
Мои пальцы покалывало. Странное ощущение, словно я сунула руки в морозилку.
— Ох… — выдохнула Матрена. — Холодок пошел…
Я открыла глаза.
Мазь на руке мясничихи не просто блестела. Она слегка парила, как сухой лед.
— Приятно-то как! — простонала она, блаженно закатывая глаза. — Прямо… контрастный душ!
— И мне! И мне мажь! — закричали остальные.
Я металась между ними, как медсестра в полевом госпитале. Мазала шеи, руки, плечи. Каждое прикосновение отзывалось во мне странной вибрацией. Я чувствовала, как чужая, злая, горячая магия Элеоноры шипит и гаснет под моими руками.
— Ну вот, — сказала я, вытирая руки о передник, когда последняя «пациентка» перестала ерзать. — Теперь баланс восстановлен. Огонь страсти и лед благоразумия.
— Чудеса… — пробормотала Авдотья Петровна, ощупывая себя. — И правда, не чешется. А тепло такое… приятное осталось внутри.
— Я беру! — заявила Матрена. — И трусы эти, жгучие, и мазь. Две банки мази! Мужа намажу, пусть