Толпа зевак, лакеев и скучающих дворян затихла.
Я вышла на свет.
Медленно. Плавно. Спина — струна. Подбородок — выше носа.
Я не шла. Я несла себя, как хрустальную вазу с нитроглицерином.
Ветер подхватил черный шелк, серебряные нити вспыхнули под светом факелов. Я была черным пятном на фоне пастельного безумия этого бала.
Лакей, который хотел было преградить мне путь, подавился свистком. Он просто открыл рот и поклонился.
— Работает, — шепнула я себе. — Страх и похоть — лучшие пропуски.
* * *
Вестибулярный аппарат дворца поражал масштабами, а вестибюль — количеством золота.
Но главное препятствие ждало впереди.
Фейс-контроль.
У массивных дверей стоял Церемониймейстер. Сухой старик с лицом, похожим на печеное яблоко, и глазами снайпера. Перед ним лежал список гостей. Рядом стояли два гвардейца, готовые вынести любого, кто не пройдет дресс-код.
Я подошла к нему. Сердце билось где-то в горле, мешая дышать, но на лице под кружевной маской застыла холодная улыбка.
— Приглашение, мадам? — проскрипел он, не глядя на меня.
Я протянула ему карточку. Ту самую, подписанную сажей и вишневым соком.
Он взял её двумя пальцами. Поднес к глазам. Потом к носу.
Понюхал.
Его брови поползли вверх.
— Бумага… странная, — пробормотал он. — Грубая. И чернила… они пахнут ягодами?
Гвардейцы напряглись. Их руки легли на эфесы шпаг.
Это был провал. Сейчас он поймет, что это подделка. Сейчас меня схватят, сорвут маску и бросят к ногам Зубова.
Нет. Не бывать этому.
Я включила режим «Наглая стерва из высшего общества».
— Милейший, — произнесла я ледяным тоном, вырывая приглашение из его рук. — Вы что, нюхаете мою бумагу? Вы в своем уме?
Старик опешил.
— Но запах…
— Это новый тренд в Париже! — заявила я, глядя на него как на плесень. — Ароматизированные чернила. «Вишневый сад». Последний писк сезона! Вы что, отстали от моды? Вы не читаете вестник Лувра?
Я сделала шаг к нему, нависая над конторкой.
— Или мне сообщить Губернатору, что его гостей на входе обнюхивают, как дворовых псов? Что здесь за манеры? Я Графиня де Ланская, а не мешок с овсом!
В этот момент я так сильно хотела, чтобы он поверил, так яростно желала пройти, что кончики моих пальцев снова покалывало.
Морок. Легкий, едва заметный.
Церемониймейстер моргнул. Ему на секунду показалось, что на бумаге стоит не клякса, а личная печать Императора. Большая, сургучная и очень страшная.
Он побледнел.
— Простите! — засуетился он. — Ради бога, простите, Ваше Сиятельство! Старость, зрение подводит… Париж, говорите? Как изысканно!
Он замахал руками на гвардейцев.
— Пропустить! Срочно!
* * *
Я поднималась по парадной лестнице.
Ступенька. Еще одна. Разрез платья распахивался и закрывался, гипнотизируя идущих сзади мужчин. Я слышала, как за моей спиной стихают разговоры и хрустят шейные позвонки.
Наверху, в огромном бальном зале, сияли тысячи свечей. Оркестр играл вальс.
Я остановилась на верхней площадке.
Это был мой выход. Эффект Джессики Рэббит, помноженный на эффект внезапности.
Среди моря розовых, голубых и бежевых кринолинов, похожих на взбитые сливки, я была каплей чернил. Я была опасностью.
— Объявляйте, — бросила я Глашатаю, сунув ему в руку монету.
Он набрал воздуха в грудь.
— Графиня… — он запнулся, разбирая мой почерк. — Виктория… де Ланская!
Имя эхом разлетелось по залу.
Музыка не смолкла, но стала тише. Сотни глаз устремились на меня.
Никто не знал такой графини. Но никто не хотел признаться в своем невежестве. Поэтому все сделали вид, что узнали. Поклоны, кивки, шепот: «Ах, Ланская! Та самая! Из Парижа!».
Я спускалась в зал, чувствуя себя канатоходцем над пропастью.
Моя цель была впереди — Губернаторша, восседающая на троне в окружении подхалимов. Мне нужно было добраться до нее.
Но вдруг я почувствовала взгляд.
Не восхищенный. Не завистливый.
Сканирующий. Тяжелый. Холодный, как айсберг.
У меня мурашки побежали по открытой спине.
Я медленно, не теряя достоинства, повернула голову.
В дальнем углу зала, в тени мраморной колонны, стоял он.
Граф Александр Волконский.
Он был без маски. Ему закон не писан. В черном парадном мундире, с бокалом вина, к которому он даже не притронулся.
Вокруг него была пустота — люди инстинктивно держали дистанцию, боясь замерзнуть.
Он не смотрел на танцующих. Он не смотрел на Губернатора.
Он смотрел прямо на меня.
Его глаза сузились. Он не видел моего лица под кружевом. Но он чувствовал. Он был как акула, которая почуяла каплю крови в океане за километры.
«Спокойно, Вика, — приказала я себе, чувствуя, как дрожат колени. — Ты не Варя. Ты Графиня. Ты загадка. И сегодня ты будешь играть с огнем… то есть со льдом».
Граф медленно отставил бокал на поднос проходящего лакея.
И сделал шаг.
Толпа перед ним расступилась, как Красное море перед Моисеем.
Он шел ко мне.
Глава 25
Фурор
Граф шел на меня, как ледокол «Ленин» на айсберг. Толпа расступалась перед ним, словно вода, а в его глазах читалось обещание устроить мне персональный конец света прямо здесь, под звуки вальса.
Десять шагов. Восемь.
Если он заговорит со мной, если потребует снять маску или назовет «Варварой» — легенда рухнет. Меня вышвырнут, сдадут Зубову, и я закончу свои дни, полируя его золотые зубы.
Мне нужен был щит. Живой, влиятельный и желательно в бриллиантах.
Я скользнула взглядом по залу.
Вот она. Цель.
На небольшом возвышении, в кресле, похожем на трон, восседала Губернаторша — Аграфена Памфиловна. Это была женщина-дредноут. В пурпурном бархате, увешанная драгоценностями так, что её было видно из космоса. Она скучала, лениво обмахиваясь веером, и смотрела на танцующих с выражением легкого презрения.
Я резко сменила траекторию.
Вильнула бедрами (разрез платья сработал как отвлекающий маневр для мужской части охраны) и, проскользнув между двумя генералами, буквально рухнула в изящном реверансе у ног Губернаторши.
— Ваше Превосходительство! — воскликнула я так громко, чтобы слышали все, включая Графа. — Я ехала из самого Парижа, преодолевая бури и таможню, только чтобы увидеть этот… этот божественный профиль!
Аграфена Памфиловна моргнула. Лесть была грубой, как кирпич, но в светском обществе кирпичи принято ловить с улыбкой.
Граф замер в шаге от нас.
Этикет — страшная сила. Он не мог прервать беседу двух дам, тем более если одна из них — хозяйка бала. Он встал, скрестив руки на груди, и сверлил мою открытую спину взглядом такой температуры, что у проходящего мимо лакея шампанское в бокалах покрылось корочкой льда.
— Кто вы, милочка? — спросила Губернаторша, разглядывая меня в лорнет. — Я не