— И ты из самой уважаемой семьи в городе, — закончил он за меня.
Я напряглась.
— Ты тоже.
Кай остановился на полушаге.
— Это не одно и то же, и ты это знаешь. Люди не считают меня частью семьи Колсон. Они думают, что Колсоны просто пожалели меня.
Во мне вскипела злость, смешанная с болью, но злость взяла верх.
— Да чтоб они провалились. Ты получил одну из худших судеб, какие я только видела. Твоя семья предала тебя — как никого бы не пожелала. И всё же ты смог выстоять. Повернул жизнь в другую сторону. Построил два успешных бизнеса. Дал детям место, где они могут расти и чувствовать себя в безопасности. Ты взял всё своё прошлое и превратил его в добро.
Я дышала тяжело, словно после бега, не в силах втянуть в грудь достаточно воздуха.
— Воробышек…
— Позволь мне сделать это для тебя. Для них, — умоляла я.
Кай всмотрелся в меня.
— И что, ты готова пожертвовать всей своей жизнью?
Я переминалась с ноги на ногу.
— Это не навсегда. Только пока ты не получишь постоянную опеку. Ну, может, чуть дольше, чтобы нас не обвинили в фиктивном браке.
Он долго смотрел, потом покачал головой.
— Нет. Я не позволю тебе так рисковать.
— Это не риск. Это мой выбор. Моё решение. И тебе придётся довериться мне настолько, чтобы позволить принимать их самой, — в голосе зазвенел металл.
— Твоя семья взбесится, — пробормотал он.
— Наша семья. И нет, не взбесится. Удивится — да. Но без истерик.
— Ладно, наша семья. Но все сочтут это странным и неправильным.
Я закатила глаза.
— Ты переехал к нам, когда тебе было шестнадцать, а не шесть. Мы учились вместе до этого. Скажем, что дружили тогда, просто не афишировали связь.
В его глазах вихрилось всё — боль, сомнение, и крошечная искра надежды.
— Воробышек…
Грудь сдавило так, что хотелось потереть место над сердцем.
— Мы просто скажем правду. Никто не подумает лишнего.
Боже, как же это больно — произносить то, что почти случилось между нами, и позволять другим заглянуть туда.
— Ради моих сестёр, — выдохнул он.
— Ради твоих сестёр, — повторила я.
Его руки сжались в кулаки, чёрные линии татуировок дрогнули на пальцах.
— Если мы это сделаем… между нами ничего не будет. Никаких отношений.
Будто удар в лицо. Так больно, что даже дыхание перехватило. Само представление, что прикосновение ко мне для него настолько отвратительно, что нужно озвучить запрет…
— Ты убиваешь меня, Воробышек, — сказал он и шагнул вперёд. Я инстинктивно отступила. Мысль, что он коснётся меня сейчас — из жалости, — была невыносима.
Кай остановился, пальцы судорожно сжались и разжались.
— Это не потому, что я не хочу. Я хочу. С шестнадцати лет я вижу тебя во снах. Ты — единственный свет в моей тьме. Всё, что было хорошего в моей жизни. Но я не рискну потерять тебя. И ту семью, что ты мне подарила. Потому что я уверен лишь в одном: я всё испорчу. А разрушить единственное хорошее, что у меня есть, я не смогу.
И, развернувшись, Кай ушёл обратно в студию, оставив меня одну посреди этой террасы — с гулом в ушах и сердцем, расколовшимся на осколки. Всё, во что я верила, рухнуло за одно мгновение.
10 Кай
Я снова ворвался в студию, и дверь со всего размаху хлопнула за спиной. Но даже этот злой, гулкий звук не мог сравниться с тем мраком, что клокотал внутри меня. С тягучей, черной, как нефть, яростью, которая будто разъедала изнутри.
Джерико поднял голову от рукава с татуировкой, над которым работал — мужчина лет пятидесяти сидел, даже не подозревая, что сейчас может попасть под руку.
— Всё нормально?
Я не ответил. Просто бросил быстрый взгляд на Беара.
— Перенеси все мои записи на вторую половину дня.
Брови у него полезли чуть ли не в волосы. И неудивительно — я никогда не отменял клиентов. Но сейчас я не мог доверять себе ни в малейшем. Не в том состоянии, чтобы браться за иглу. Не дожидаясь его реакции, я просто пошёл — прямо к выходу.
На стоянку я не свернул. Пошёл вдоль здания, к навесу сбоку — туда, где стояла моя вторая гордость. Мой Triumph. Я сам делал ему кастомную покраску — как отражение всех татуировок на теле. Они были переплетены так тесно, что отдельные элементы было трудно различить, но я знал их смысл до последней линии.
Достал ключи и завёл двигатель. Через пару секунд на мне уже были куртка и шлем, и я вылетел с парковки. Не мог думать о том, что оставил Фэллон одну — с моими хаотичными чувствами, без возможности сказать, что она думает.
Господи, какой же я эгоист. Ветер хлестал по лицу, когда я заложил вираж на повороте, ведущем к горам Монарх. Мне нужно было и то и другое — ледяной воздух, сбивающий дыхание, и тишина, какую могли дать только горные вершины.
Тысячи мыслей и страхов роились в голове, пока я выкручивал газ. Иногда мне казалось, что мы с Фэл никогда и не разрывали ту связь, что возникла между нами подростками. Но порой я был уверен: для неё я всего лишь раздражающе заботливый брат.
И оба варианта были адом. Первый — потому что она смогла идти дальше, а я — нет. Второй — потому что мог оказаться смертельным. Не только для меня. Для нас обоих.
В ушах вдруг зазвучал голос Рене, пропитанный ненавистью, ядом, злобой.
«Ты всё разрушаешь, к чему прикасаешься».
Я сильнее сжал руль, и в голове вспыхнуло лицо Рекса — ухмыляющееся, мерзкое. Меньше десяти лет за решёткой — и этот ублюдок снова на свободе.
Я свернул на горную дорогу, преодолевая один вираж за другим, пока не добрался до нужной точки. Поставил мотоцикл на смотровой площадке и заглушил мотор. Ни души вокруг — неудивительно, ноябрь. Туристы уже разъехались, до сезона лыжников ещё далеко.
Перекинув ногу через байк, снял шлем и положил на сиденье. Энергия всё ещё бушевала внутри — смесь тревоги, вины и чистого ужаса, которому, казалось, не было конца. Подошёл к каменной ограде у края обрыва. Несколько секунд просто стоял, вдыхая морозный воздух, чувствуя, как ветер раскачивает. Потом сел на холодный камень.