— Кайлер, — снова сорвалось с моих губ.
Он поднялся, подошел к душу и включил воду, проверяя температуру. Затем пальцы зацепились за резинку спортивных штанов, и я застыла, глядя, как он их стягивает. Его член выпрямился, напряженный, как струна.
— Но мы же только что… то есть… ты же уже…
— Воробышек. — Его голос стал низким, с хрипотцой. — Я не занимался сексом очень, очень долго. Так что энергии во мне… предостаточно.
Из меня вырвался смешок, когда он притянул меня в душ и под струи воды. Его губы встретили мои без малейшего колебания. Это был не тот поцелуй, что случался по утрам, когда я чувствовала, как его решимость тает в полусне. Нет — сейчас всё было по-другому. Он отдавал себя мне осознанно, без тени сомнения.
Я отстранилась, проводя ладонями по его широкой груди, наслаждаясь рельефом мышц под пальцами и рассматривая татуировки, которые он обычно скрывал. Его кожа была как головоломка — рисунок переходил в рисунок, переплетаясь, сливаясь, образуя единое целое. И чем дальше я смотрела, тем больше находила знакомых символов, спрятанных в этом хаосе.
И тут я поняла, почему он никогда не ходил без рубашки. Ни в спортзале, ни даже на днях у бассейна у Коупа. Он всегда отшучивался, мол, солнце портит краску, но теперь я знала правду.
Дело было не только в воробье за ухом или в клубнике на предплечье. На груди у него распускались цветы дерена. Моё ожерелье — стрела — обвивалось вокруг реалистичного сердца, бьющегося прямо под этим местом. А чуть ниже я увидела пачку клубничных Sour Patch Kids и мармелада мишек.
На его коже было всё. Маленькая аптечка — точь-в-точь такая, какую я каждый день носила с собой в школу, чтобы обрабатывать его ссадины. А на ребрах — крошечные пластыри, будто разбросанные случайно. На правой стороне груди — губы, сложенные в форму лука. И множество других скрытых деталей, на поиски которых, я понимала, уйдут недели — если не месяцы.
А потом я застыла. На его боку была татуировка — мой портрет. Голова запрокинута, глаза закрыты, будто я подставляю лицо солнцу.
— Кайлер, — выдохнула я, пересохшими губами.
— Мне нужно было чувствовать тебя рядом. Даже когда ты была не моя. Когда я не мог к тебе прикоснуться, не мог держать тебя. Но всё равно — должен был чувствовать. — Он взял мою руку и опустил ее к своему бедру.
Наши пальцы вместе провели по чернильной полосе, опоясывающей его мускулы. Я сразу узнала почерк. Свой почерк. Моё имя — снова и снова, по кругу, вокруг его бедра.
— Ты всегда владела мной, Воробышек. Я просто хотел помнить это. Хотел, чтобы твое имя было на мне навсегда.
Я провела пальцами по его коже, по буквам, которые сама когда-то писала, по своему имени.
— Когда? — прошептала я.
— В день, когда мне исполнилось восемнадцать.
Я подняла взгляд.
— Кайлер...
— Я люблю тебя. Всегда любил.
Боль и счастье сошлись в одно пламя.
— Я тоже тебя люблю. Всегда только ты.
Мои пальцы обхватили его член, скользя вверх и вниз. Кай закрыл глаза, откинул голову.
— Ты сведешь меня с ума.
Я поцеловала ямку у его горла.
— А ты — меня.
Я сжала сильнее, и он застонал:
— Воробышек, если продолжишь, всё закончится раньше, чем начнется.
Я улыбнулась, прижимаясь к его шее:
— Привыкаю к тому, что обладаю такой силой.
Рука Кая легла мне на талию, заставляя отпустить его. Он приподнял меня и, двигаясь назад, уселся на каменную скамью у задней стенки душевой кабины. Посадил меня на себя, чтобы я оседлала его. Его пальцы нашли мою щель, а взгляд — мое лицо.
— Самое прекрасное создание на свете. Гибкое, мягкое, совершенное.
Он поднял руку и сжал мою грудь, большим пальцем проводя по напряженному соску.
— Буду изучать все способы, как ты реагируешь на мои прикосновения. Запоминать, как ты изгибаешься и замираешь.
— Кайлер... — прошептала я, когда его пальцы обвели мой вход.
— Никто никогда не произносил мое имя с любовью, пока ты не превратила его в музыку, которая принадлежит только тебе.
Глаза защипало, дыхание сбилось.
— Пожалуйста.
— Ты готова, Воробышек? Узнать, что мы создаем вместе?
— Я ждала этого больше половины жизни, — ответила я, и, произнеся это, вдруг поняла, что это не только радость, но и горечь — ведь мы могли потерять это навсегда. Но я не позволила себе думать о потерянном. Я хотела жить этим мгновением — каждым его даром, потому что мы слишком долго были без них.
Я оперлась одной рукой на его плечо, а другую подняла к его губам, проведя пальцами по нижней, чтобы запомнить ощущение, когда мы наконец закрепим то, что всегда было между нами.
— Ты ведешь, — прохрипел Кай. — Сама говоришь, чего хочешь, что нужно. Если станет слишком — остановим. У нас впереди вся жизнь.
Слезы застлали глаза, когда он направил себя к моему входу. Кончик уперся туда, но Кай не спешил — дал мне решать.
— Не торопись. Мы никуда не спешим.
Это было почти невозможно — при всей жажде, что копилась годами. Но я не хотела пропустить ни секунды. Провела кончиками пальцев по его губам, когда медленно опустилась на него. Почувствовала всё — натяжение, легкую боль, наполненность. И то самое ощущение, что бывало всегда, когда он рядом, — будто я чувствую весь мир.
Его янтарные глаза не отрывались от моих, пока он полностью не вошел в меня.
— Никогда в жизни я не чувствовал большего, чем сейчас. Когда знаю, что мы связаны всеми возможными способами. Воробышек...
Я накрыла его губы своими и начала двигаться. Боль и напряжение растворились в жаре, кровь вспыхнула, тело загорелось от огня, что он разжег во мне.
Я брала и брала, пока не пришлось оторваться от его губ, чтобы вдохнуть. Спина выгнулась, и я опустилась глубже, впуская его целиком.
— Вот она, моя девочка. Находит именно то, что ей нужно… и возвращает это мне, — выдохнул он и наклонился, захватывая губами сосок. Новая, ослепительная волна ощущений вспыхнула внутри меня.
Искры пробежали по каждой нервной клетке, когда я ускорила движения. Кай подстроился под меня, и мы нашли общий ритм — отдавая и принимая, создавая между собой идеальное равновесие. Всё во мне натягивалось, скручивалось в плотный узел.
— Как ты двигаешься... — выдохнул Кай, хрипло, прерывисто. —