– Спасибо, оправдаю…
– Убери ухмылку, дубина стоеросовая. Моя доверительность означает прежде всего категорическое требование к тебе: занимайся отдыхом, местной прессой и… лирикой. Но-но, не смей поднимать руку на старшего брата!
Кое-что о педагогике
Вот почему Алексей не пошел ни к какому участковому, а остался с Пашей мыть посуду. Она-то нисколько не обеспокоилась уходом братца. По всему было видно, что Варфоломей растет не на вожжах, а на свободе. И не потому, что без отца-матери, а просто парнишка не по годам основателен и раздумчив. По словам Паши, «босое детство научило». У него и забавы мальчишечьи сочетаются с делом и пользой. В школе записался не в развлекательный кружок, а в столярный: «Ты, Лешенька, на его табуретке сидишь…» Подарил ему Иван в первом классе педальный автомобиль, так он его приспособил под тягач для доставки картошки: прицепит сзади тачку на двух колесиках, насыплет в нее три ведра бульбы и крутит педали по пыльной дороге целую версту.
А вот учится неровно, особенно конфликтует с русским языком. Однажды в диктанте трижды написал «яйцо» без «и» краткого.
– Да не я-и-цо, а яйцо! – вскипела учительница.
Варфоломей ответил хладнокровно, с присущей ему степенностью:
– Нехай, лишь бы не тухлое.
Учительница Леокадия Болеславовна посчитала эту реплику хулиганской выходкой и сообщила Прасковье, что она «не потерпит». А в прошлом четвертом классе Варька снова довел ее до каления, написав на доске слово «лучше» так: «лут-че». Последовало наказание:
– Уйдешь из класса, когда всю доску правильно испишешь этим словом.
Варька терпеливо исписал половину доски, но так как страшно торопился натаскать сестре воды для стирки, то сделал внизу приписку: «Мне треба до дому. Лутче я утром допишу». Назавтра Леокадия Болеславовна лично прибыла к Мой-сеновичам и объявила, что намерена поставить вопрос перед советом отряда об отстранении «закоснелого и невоспитанного мальчика» с поста звеньевого.
Оказавшийся при беседе брат Иван хмуро и молча слушал разговор. Но при последних словах гостьи резко дрыгнул под столом хромой ногой, что повлекло падение кувшина с квасом на подол светлого крепдешинового платья учительницы.
– Вы уж извините! – сказал он вставая.
– Пожалуйста, бывает… – снисходительно поморщилась Леокадия.
– Нет, вы извините за то, что я вам хочу сейчас сказать. Конечно, у парнишки не было родителей с высшим образованием, чтобы тонко его воспитывать. И в ранние свои годочки он не в кружевной коляске спал, а на соломе в партизанском блиндаже. На пианино не обучен, а вот минную музыку слышал. Если ему грамматика трудно дается, так на то вы и поставлены, чтобы он ее одолел. Но чтобы он прямо замышлял какую-нибудь грубость или зло имел против вас, в это я ни за что не поверю. Он ко всем взрослым уважительный, а к учителям вдвойне. На вашу директоршу Софью Борисовну только что не молится!
Наверное, именно этого не следовало Ивану говорить. Леокадия нервно встала:
– Ну, а я не удостоилась. Где уж там: я не партизанская героиня. Впрочем, я и не ожидала встретить понимание в вашей семье…
Вот такие эпизоды из жизни Варфоломея передала Паша своему гостю. Слушал он с увлечением. Может, потому, что вспоминалось многое похожее из собственного детства. Например, Лешка замечал еще с шестого класса, что его друг Платон Ложкин находился в явной опале у преподавателя физкультуры Викентия Антоновича. Платон был парень сильный, ловкий и на зависть всем умел сделать опорный прыжок через коня с сальто-мортальным соскоком. Но больше «четверки» на уроках гимнастики сроду не получал. А на лыжных соревнованиях учитель однажды сиял Платона с дистанции под тем предлогом, что тот будто бы срезал поворот, хотя Лешка шел за другом лыжа в лыжу, и они вместе миновали контрольный пост. Никакие заверения не помогли, и Платон лишился призового места.
– Слушай, Платон, где ты дорогу перебежал Викентию? – напрямик спросил Лешка.
– Да не я, а батя, – угрюмо пояснил друг. Оказалось, что его отец, грузчик судоверфи,
и «физкультурник» по субботам встречаются в бане, а там обязательно борются перед парилкой, и на лопатках всегда оказывается педагог. Мальчики уговорили добродушного грузчика хоть раз да поддаться сопернику. На следующем уроке Платон получил «пятерку» за упражнение в вольных движениях, которых он, кстати, терпеть не мог, да еще услышал панегирик в свой адрес на тему, что сын достойно развивает атлетические традиции семьи. Однако вскоре грузчику надоело разыгрывать слабака, и на парня опять посыпались в спортзале придирки. В результате в аттестат была поставлена «четверка» по физкультуре…/
В родном селе чужая
Леокадия Болеславовна Могилевская не была кумиром младшеклассников. Она сама это знала и не очень печалилась, что гурьба школьников не провожает ее до дому, а на учительском столе отсутствуют свежие цветы. Даже рада была одиночеству. Что касается цветов, то она верила: будут еще в ее жизни не чахлые ромашки и, унылые астры из деревенских палисадников, а розы tt магнолии, орхидеи и тюльпаны в изящных корзинах: с атласными лентами.
Они уже были, эти роскошные подношения. Сначала в Вильне – от влюбленных хорунжих с блестящими саблями и мелодичными шпорами. Они скопом ходили за "пышнокудрой гимназисткой панной Ледей. В тридцать девятом она окончила гимназию и уже готова была подарить свое сердце одному из них. Но все они куда-то внезапно подевались вместе со своими шикарными конфедератками. На бульварах появились рослые парни в отутюженных суконных гимнастерках с малиновыми петлицами. Цветов они не дарили, тем не менее Леокадия, отлично владевшая русским языком, попыталась очаровать одного светло-русого крепыша – танкиста с двумя кубиками в петлицах. Изредка он посещал ее на частной квартире, где она жила с ибдругой в ожидании счастливого поворота своей судьбы. Такую компанию и застал однажды ее отец, приехавший из села проведать дочь. Он молчаливо дождался ухода лейтенанта и крепко потянул Леокадию между лопаток.
– С большевиками нюхаешься?!
– Tа-a-ту! – изумилась Лёдя. – А чем он плохой?
– Ты, дармоедка кудрявая, выгляни во двор, посмотри, на чьих я приехал лошадях. На чужих! А наших голодранцы поотобрали, одного жеребчика ое гавили. Из полусотни моргов пахоты сорок отрезали. И все с благословения большевиков!