Вот почему для нас такое наслаждение видеть художника, который творит быстро; ибо Шагал творит быстро. Быстрота – вот великий секрет, позволяющий создавать живое. Жизнь не ждет, жизнь не раздумывает. Никаких предварительных набросков, сразу результат, как вспыхнувшая искра. Все образы Шагала – это запечатленные вспышки. Поэтому космические сцены у него исполнены такой живости. В его раю не бывает промедления. От летящих птиц в небе звонят тысячи будильников. Весь воздух стал крылатым.
III
И вот на фоне птичьих стай в этом раю, который пел, до того как заговорить, появляется человек; он сотворен двойственным, мужчиной и в то же время женщиной, как сказано в Бытии (I, 26–28) [52]). Греза об андрогинном существе находит воплощение на многих иллюстрациях в книге [53]. Два тела слиты воедино, то есть изначально они были одним телом, а уже затем были разъединены. Хорошенько поразмыслив об этом, Шагал не стал разъединять их в час искушения [54]. Ева немного выдвинулась вперед, но Адам как будто не пытается ее удержать. Ева «подумывает» о яблоке, но рука Адама совсем близко, уже протянута к плодам. Художник показывает себя проницательным психологом, знающим, что такое разделенное искушение. Когда змей говорит, Адам находится чуть позади, но он всё же здесь. Психологически ситуация любопытная – искушаемый предоставляет действовать вместо себя другому! У Шагала Адам словно говорит Еве: «Ну же, милая, познай искушение – но только искушение. Коснись, но не срывай», а возможен и еще более хитрый вариант: «Не срывай, но коснись»… Художник, опьяненный своим желанием видеть, чувствует всё это глубже других – ведь он ласкает взглядом прекрасные плоды нашего мира, не срывая их с дерева.
Так рисовальщик показывает нам «моментальный снимок» одного из величайших событий в судьбе человечества. Он навсегда запечатлел ключевой момент легенды**. Рисунок сосредоточивает в себе исчерпывающие объяснения психолога. Слова так и просятся на уста всякого, кто размышляет над этой сценой. Мы видим искушение, а значит, говорим о нем, каждый на свой лад. Поэтому среди грезящих есть и такие, кто слышит и воспроизводит голоса соблазна в помощь змею. Шагал представил нам говорящую картину. Следуя за его карандашом, мы сами в той или иной степени превращаемся в действующих лиц великой драмы искушения.
IV
Но Ева сорвала яблоко. И один этот поступок привел к опустошению рая. Бог Создатель превращается в Бога Судию. Шагал показывает на своих картинах эту разительную перемену, произошедшую с Богом и с людьми [55]. Бог появляется в небе, подобный персту карающему.
И Адам с Евой бегут от воздетого перста этого Бога Гнева.
Но Шагал добр: на цветной литографии, где Бог проклинает Еву, перед раздавленной своими грехами женщиной он нарисовал удивленного ягненка. Но ягненок ли это? Скорее, типично шагаловское животное, что-то среднее между ослом и козой, животное-андрогин, которое прокрадывается на многие полотна Марка Шагала. Разве этот символ безмятежной невинности животных не подчеркивает драматическую ответственность человека перед лицом радостей жизни?
Как бы то ни было, отныне Рай закрыт. И теперь вся Биб-лия начнет рассказывать про удел человеческий. А пророки расскажут об одной из величайших судеб человечества – о судьбе Израиля.
V
Динамизм истории Израиля – это динамизм великих исторических фигур. По лицам людей можно определить, какое время сейчас в мире. Вся эта работа Шагала была совершена во славу человеческого лица. Художник показывает нам героев судьбы, тех, кто огнем своего взгляда возвращает мужество и волю к борьбе целому народу. Иначе говоря, эта книга заряжает людей громадной энергией. Шагал так долго трудился, настолько усовершенствовался в рисовании, что в итоге стал психологом – ему удалось придать индивидуальные черты библейским пророкам.
Но сколько лет исполнилось Марку Шагалу, когда он рисует пророков? В обычной человеческой жизни художник не любит, когда ему говорят о семи десятках лет. Но разве Шагалу, который с карандашом в руке вглядывается во тьму древнейших времен, не сравнялось пять тысяч лет? Он живет в ритме тысячелетий. Он ровесник того, что видит. Он видит Иова [56]. Он видит Рахиль [57]. Какими глазами смотрит он на свою Рахиль? Какая буря должна бушевать в сердце рисовальщика тысячелетий, чтобы из переплетения всех этих черных штрихов изливалось столько света?
Не листайте эту книгу. Оставьте ее раскрытой на одной из ее великих страниц, на странице, которая «говорит с вами». И вас захватит одна из великих грез всех времен, вы познаете грезу тысячелетий. Шагал и вас научит видеть так, словно вам пять или шесть тысяч лет. Ведь для того чтобы пробиться сквозь тьму тысячелетий, вовсе не обязательно оперировать цифрами, двигаться вдоль вектора истории. Нет, надо больше грезить – грезить, сознавая, что жизнь есть греза, и увиденное в грезе, даже выходящее за рамки пережитого, есть правда, что оно живо, оно здесь, у нас перед глазами. Глядя на некоторые литографии Шагала, я погружаюсь в грезу так глубоко, что уже не понимаю, в каком я краю, какая тьма времен поглотила меня. Ах! Что мне за дело до истории, если прошлое не исчезло, если прошлое, которое не было моим, укоренилось в моей душе и посылает мне грезы без конца и края. Библейское прошлое – это моральная эпопея. Бездна времен усугубляется бездной моральных ценностей. Специалисты-палеонтологи говорят совсем другое. Указывая на хронологическую таблицу ископаемой фауны, они рассказывают нам о человеке четвертичного периода. Я вполне четко представляю себе это существо, одетое в звериные шкуры и питающееся сырым мясом. Я его себе представляю, но не могу о нем грезить. Чтобы проникнуть в человеческие грезы, надо быть человеком. Надо быть чьим-то предком, вписываться в галерею предков, без особых усилий превращаться в тех, чьи черты мы храним в памяти. За всеми лицами, собранными в книге Шагала, стоят характеры. Всматриваясь в них, мы погружаемся в размышления о морали.
А когда мы начинаем размышлять о морали, мы выходим