– Ой ли.
– Ты у меня из головы даже покурить не выходишь! Каждую минуту о тебе думаю. Я никогда тебе не врал. Никогда! Разве сейчас должно было что-то измениться? Ты так просто выбрасываешь наши отношения в мусорку из-за дурацкого недоразумения. Почему? Почему ты так легко от меня отказываешься, Эва?
Глава 17
Эва
Меня заклинивает, как будто я какой-то железный человек, чьи суставы и спайки давно не смазывали и они проржавели.
Данил все еще трясет меня за плечи. Смотрит в самую душу. А я безвольной куклой болтаюсь в его руках. Распадаюсь на две половины.
Первая, наивная, тянется к Багрову, как озябший путник к огню. Верит ему безоговорочно. И кипит праведным гневом, восклицая: «Ну разве можно так играть?».
Вторая, рациональная, наоборот, от него отгораживается. Вспоминает прошлое, чертовы кружевные трусики в кармане его пиджака и возмущенное «Эва, ну ты серьезно? Это какая-то идиотка подсунула, пока мы автографы раздавали. У пацанов такое сплошь и рядом».
В нашей Вселенной уже были нелепые совпадения, банальные оправдания и моя любовь, разбившаяся о быт, скандалы и устроенные мною же истерики.
– Наверное, потому что за эти сутки мне внутренности перемололо и расхреначило в мелкое крошево, – шиплю я, избавляясь от ставших нежными ладоней, и горько ухмыляюсь. – Я кадры твоей измены сто раз за ночь проигрывала. Захлебывалась слезами, умирала, воскресала и так по кругу. И, знаешь, Данил, я не хочу испытывать эти жуткие ощущения вновь. Зайти в процедурку и увидеть лодыжки Тимофеевой на твоих плечах? Уволь.
– Я не виноват.
– Возможно.
– Меня подставили.
– Не исключено.
– Так в чем тогда проблема?
– Во мне. Я слишком боюсь боли, Багров. Поэтому предпочитаю сохранять дистанцию.
Я никогда не была трусихой и держала сердце распахнутым настежь, но сейчас что-то во мне надламывается, и я закрываюсь. Наверное, это защитная реакция организма, как если бы меня окунули в ванную и опустили в воду оголенные провода.
Повторять не хочется.
– Это абсурд, Эва, – выдыхает после секундной паузы Данил и снова на меня напирает.
Я же отшатываюсь и выставляю перед собой руки, чтобы не подпустить его на опасное расстояние, когда я перестану соображать.
– Это жизненная необходимость, Багров. Я не планирую нарушать обещаний. Не собираюсь переезжать в другой город. Я ни в коем случае не ограничу ваше с Ксюшей общение. Я выполню все рекламные обязательства, которые на себя взяла. Но на свидания с тобой ходить не буду, прости.
– Значит, в другой клуб ты не переходишь?
Успешно пропустив мимо ушей мой мессендж про свидания, Данил сосредоточивается совсем на другом. Говорит вкрадчиво, мягко, словно плетет паутину и заманивает меня в свои сети. И я понимаю, что не смогу разом обрубить наше взаимодействие.
Какой смысл менять работодателя, если у Багрова хватает рычагов для манипуляции. Встречи с дочкой, которая с каждым днем влюбляется в него все сильнее. Съемки в телепередачах и роликах разного формата. Бесконечные фотосессии.
Если Данил щелкнет пальцами, я буду проводить в его компании двадцать четыре на семь и ничего не смогу ему предъявить.
– Нет.
Качаю я головой и даю первую слабину – сажусь к Багрову в машину.
Потому что из-за повышенного спроса ценник на такси конский. Потому что моя драгоценная Рапунцель, жалуется на то, что устала и хочет спать. Потому что на небе клубятся грозовые свинцовые тучи, и последнее, что нам всем нужно – это промокнуть до нитки под проливным дождем и заболеть.
– Это хорошо, Эва. Я не готов свыкаться с твоим исчезновением из моей жизни.
Кивает Данил и вклинивается в медленно ползущий поток автомобилей. В пробках Ксюню предсказуемо укачивает, так что она засыпает, и Багрову в конце пути приходится отстегивать ее ремень безопасности, осторожно подниматься по лестнице и заносить в квартиру спящую дочь.
Он бережно укладывает нашу малышку. Аккуратно снимает ее обувь и ставит рядом с кроватью. После чего подтыкает одеяло, чтобы Ксюше не было зябко.
А меня эта его забота и естественность расшатывает. За грудиной щемит и возникает глупая потребность забыть обо всем и попросить Данила остаться.
Потому что только с ним до безумия хорошо.
– Вы обе очень важны для меня. Не забывай об этом, Эва.
С едва заметным надрывом просит Багров и мягко скользит пальцами по моей скуле. Я же замираю и не спешу его отталкивать.
Это вторая слабина, которую я себе позволяю. Я наслаждаюсь плавными прикосновениями, согреваюсь от лучистого тепла и начинаю медленно оттаивать. Больше не строю из себя Снежную королеву, блаженно прикрываю веки и в глубине души разочаровываюсь, когда Данил прощается и скрывается в коридоре.
Уважение чужих границ и тактичность – обычно это не про Багрова. Но сегодня он другой – серьезный, надежный, основательный.
И это добавляет очков ему в копилку. Наверное, именно поэтому третья слабина не заставляет себя долго ждать. Через пару дней я дожидаюсь традиционного чая с Петровским, стучусь в его кабинет и с порога рублю.
– Алексей Романович, передайте ведение Багрова мне, пожалуйста.
Ощущения испытываю примерно такие, как если бы в Крещение нырнула в ледяную прорубь. Холод в жилах сменяется пламенем, дыхание сбивается, немеют конечности.
Немеет и наш главный врач. Ошарашенно распахивает рот, словно увидел приведение, поправляет сползшие на самый кончик носа очки и выразительно прокашливается.
– Эва Владимировна, а ты часом ничего не перепутала?
– Нет.
– И тебе не кажется, что твоя просьба слишком личная?
– Алексей Романович, уверяю вас, мной движет сугубо профессиональный интерес.
– Ну мне-то не заливай. Данил – твой бывший муж. Отец твоей дочери. Мужик, который за тобой ухаживает, в конце концов. Ты по определению не можешь быть объективна и беспристрастна.
– И тем не менее, – выдержав паузу и мысленно досчитав до десяти, чтобы не раскричаться, я продолжаю настаивать на своем. – Надежда халатно относится к его восстановлению. Взгляните на снимки. Прогресса нет вообще. Уже третий месяц как нет.
Преодолев расстояние до стола Петровского, я не позволяю ему поставить меня на место. Выкладываю перед ним бумаги веером и замираю неподвижной статуей. Пусть убедится во всем сам – его опыт намного более обширный.
– Мда-а-а, дела, – спустя целую вечность произносит Алексей Романович, чем ввергает меня в состояние глубокого шока.
Несмотря на неприязнь к Тимофеевой, я допускала возможность, что ошибаюсь и приписываю ей лишние грехи.
– Значит, я права?
– Ты же сама все видишь, Эва Владимировна, – качает головой Петровский и долго скребет подбородок, как будто от этого жеста быстрее найдется решение. – Только Багрова тебе передать