И потом, Франческе нравятся дети – даже те, что прыгают словно чертята, – а ему нравится, когда она улыбается.
Она никогда не поднимала этот вопрос. Но однажды Джованни, когда они вечером смотрели телевизор, ни с того ни с сего сказал:
– Сирот не рожают.
– Что? – удивленно спросила она.
– Сирот не рожают, – повторил он, положив голову ей на плечо. – Рожают детей, а не сирот.
Она погладила его, глядя в пустоту. С того вечера они больше о детях не говорили.
Сейчас наконец на балконе остались только они вдвоем – смотрят на темные очертания горы Куччо.
– Нужно туда смотреть, – говорит Франческа, повернувшись к востоку, туда, где море, – а не сюда.
– Можно и сюда. Иногда.
– Иногда.
– Я вам не помешал?
Леонардо Гварнотта одной рукой обнимает обоих – Франческу и Фальконе, другая рука сжимает ножку бокала с красным вином. У него высокий лоб, волосы аккуратно зачесаны назад, он напоминает актера из старого фильма.
– Конечно, помешал.
– Ну, – говорит Гварнотта, облокачиваясь на ограду, – у меня есть уважительная причина. Мне позвонил Рокко, говорит, что мы, похоже, узнали, кто такой Роберто.
– Правда, что ли? – спрашивает Фальконе.
– Yes.
Франческа также меняется в лице. Работая в прокуратуре по делам несовершеннолетних, она тем не менее часто и охотно принимает участие в расследованиях. Хотя бы имена и основные факты знает прекрасно.
Уже некоторое время магистраты задаются вопросом, кто же этот неуловимый Роберто. А точнее, они задаются этим вопросом с того момента, когда нашли в кармане босса Тотуччо Индзерилло, убитого из калашникова перед подъездом дома любовницы, записочку с телефонными номерами. Один из номеров принадлежал инженеру Игнацио Ло Прести. Фальконе добился прослушки его телефонной линии, и таким образом, день за днем, полиция узнавала что-то интересное. Телефон Ло Прести регулярно использует один из «сборщиков налогов из Салеми», братьев Сальво: они с Ло Прести в родстве. Игнацио Сальво часто звонит консультанту по налогам в Милан и просит связать его с неким Роберто. Только неизвестно, кто такой этот Роберто, а эти двое, естественно, проявляют осторожность и его настоящее имя не называют. Но сейчас, похоже, что-то изменилось.
Гварнотта сжимает Фальконе и его супругу в объятиях, словно тренер по регби.
– Наконец-то Роберто подал признаки жизни. Из Бразилии.
– Что?
– Вот именно, из Бразилии. И вы никогда не догадаетесь, кто это.
– И кто это?
Гварнотта тянет время, спокойно попивает вино, молчит.
– Говори давай! Кто это, черт?!
Гварнотта еще пару секунд притворяется немым, но когда видит, что Джованни уже всерьез сердится, то произносит:
– Дон Мазино.
Джованни смотрит на Франческу, не веря своим ушам. Потом поворачивается к коллеге:
– Томмазо Бушетта?
– Он. – Гварнотта улыбается, сияя от радости.
– И он в Бразилии?
13. Словно мозаика
Палермо, 1982 год
– Только мы еще здесь, Рокко. Даже боссы бегут. Даже они уже поняли.
– И что, ты теперь боишься?
– Конечно. А ты что, нет?
– Ясное дело, – отвечает Рокко Кинничи, потирая лицо и глядя на письменный стол. – Ясное дело, – повторяет он. – Но кто не боится? Борселлино? Гварнотта? Ди Лелло? Пеппино Айяла?
– Айяла убьют панелле, а не мафия.
– Да ладно тебе. Двухметровый парень. Может позволить себе есть что хочет.
Рокко встает и подходит к окну. Уже три дня сентябрь. Три дня, которые должны были бы принести прохладу, но только в теории, потому что на практике лето в разгаре. Несмотря на то что уже вечер, мало кто готов бросить вызов жаре. Пара женщин гуляют с колясками, то и дело останавливаясь, чтобы утереть лоб.
– У тебя есть сомнения, Джованни? Ты это мне хочешь сказать? – Рокко Кинничи поворачивается к Фальконе. – Если у тебя есть сомнения, достаточно мне об этом сказать, и я тебя могу даже…
– У меня есть сомнения, Рокко, по любому поводу, буквально по любому. Какой галстук надеть, как приказ написать, даже как мясо солить.
– Поменьше.
– Но по этому вопросу сомнений нет – я ни разу не думал о переводе. Никогда. Клянусь тебе.
– Я тебе верю. Но, знаешь, человеку свойственно сомневаться.
– С этим не поспоришь. Но мне здесь хорошо.
Если уж начистоту, это не совсем так. Фальконе не хорошо здесь. Вовсе нет. Иначе было бы просто. А ему сложно. С первой же минуты утром, когда он открывает глаза, поворачивается к Франческе и спрашивает себя, сможет ли он увидеть ее вечером. Когда выходит из дома и изо всех сил старается улыбнуться Франческе, даже если они только что поссорились – особенно если поссорились, – потому что важно, чтобы последнее воспоминание было хорошим. Когда он садится в машину и водитель поворачивает ключ в замке зажигания – снова и снова эта русская рулетка. Когда входит в суд, склонив голову, чтобы не обращать внимания на перешептывания: «Вот он, Бэтмен!», «Ночной мститель!», «Шериф!»
Неважно, хорошо ему или плохо, он должен делать единственное возможное. Взяв в руки бумаги по процессу Спатолы, он будто слышит щелчок. Щелчок, с которым кусочек мозаики встает в нужное место. Дальнейшее давление, попытки помешать ему, вмешательство прокурора Пиццилло только укрепляют эту мозаику. Больше никто не сможет разделить ее на фрагменты. Нет их больше, этих фрагментов. Они соединились в одну картину. И эта картина не изображает радость, удовлетворенность выполненной работой. Картина, и все тут. Ее эстетика точна, логика сложная и непонятная, но она определенно имеется. Сегодня, в этот момент, в этом месте все точно. Джованни это чувствует, и ему неважно, печально его положение, или рискованно, или полно мрачных предзнаменований. Ничего другого он бы делать не мог.
– Видел, что в конце концов Индзерилло запел?
Кинничи имеет в виду записку, найденную на трупе босса Тотуччо Индзерилло, с номером телефона инженера Ло Прести. Благодаря этой находке Следственный отдел смог установить прослушку на его телефоне и телефоне братьев Сальво.
– Когда стал покойником, конечно.