Алиса задумывается. Она, пожалуй, рада, что наконец-то в этой Стране Идей встретился кто-то, кому интересны животные, растения и сама Земля.
– Этот Аристотель больше похож на ученого, чем на философа! – говорит она.
– Ты права, – соглашается Ведока. – Но не забывай о том, что Фея Возражения объясняла тебе перед встречей с Сократом: в те времена науку еще не отличали от мудрости, по-гречески это вообще один термин. Знание включало в себя и черты науки, и нравственное преображение. Узнавать что-то истинное подразумевало…
– Меня вот скорее привлекает то, – перебивает Алиса, – что он старается побольше узнать об окружающей среде, о живых существах, с которыми мы делим Землю.
– Понимаю, почему в тебе это откликается больше, чем платоновское Небо Идей! Но суть не в том, что Платона увлекают вечные Идеи, а Аристотеля – рыбий пищевод. Не спеши думать, будто первый – чистый теоретик, занимающийся лишь абстракциями, а второй – внимательный наблюдатель за действительностью. Главное в том, как по-разному они объясняют существование идей. Как идеи возникают, какую играют роль – здесь взгляды у них разнятся. Это я и хотел тебе продемонстрировать, чтобы было понятно, почему между Платоном и Аристотелем не просто несогласие двух мыслителей, но постоянное, до сих пор живое напряжение противоположных подходов к идеям.
– Как-то сложно все это звучит, дорогой Кенгуру!
– Не волнуйся, Алиса, все не так трудно! Сейчас я покажу нагляднее.
* * *
Очередной вихрь переносит их в новое место. Туман рассеивается, и Алиса видит перед собой высокую расписанную стену – они с Кенгуру в огромном, как будто знакомом зале. Величественное убранство, фреска в характерном стиле – все это Алиса где-то видела…
– “Афинскую школу” знаешь?
– Это то, на что мы смотрим?
– Да, мы в Ватикане, а перед нами шедевр примерно 1510 года. Рафаэль изобразил здесь всю античную философию, объединив в одной фреске пару десятков живших в разное время мыслителей. С Сократом ты уже знакома, с Диогеном скоро встретишься, ну и здесь много кого еще. В самом центре, в красном, с длинными седыми волосами, – это Платон, рядом с ним Аристотель, он моложе, с бородой и в синем. У каждого в руке по книге.
– Ну и что с того?
– Так вот, вся суть – в одной детали. Взгляни: Платон поднял руку вертикально вверх и показывает пальцем на небо. Аристотель, наоборот, вытянул руку горизонтально, параллельно полу.
– Ну и что с того?
– Еще минуту, Алиса, прошу! Разница в позах символизирует различия в подходе к идеям. Для Платона, как ты уже поняла, они находятся за пределами мира и образуют изначальную действительность. Идеи существуют сами по себе, вечно, и выступают прототипами, дающими форму вещам, которые мы ошибочно называем “настоящими”. А действительно “настоящие” для Платона – лишь Идеи. Получается, быть философом – значит отвернуться от мира, который представляет собой одну видимость, постоянную переменчивость, иллюзорность, и обратить взгляд на Идеи, на вечное и незыблемое. Вот что значит поднятый вверх палец.
– А ладонь Аристотеля?
– Она указывает, что идеи обитают скорее на земле, чем на небе. И не в каком-то параллельном, неземном мире. Напротив, они перемешаны с вещами, телами, материей. Это неотделимые от действительной материи формы, в которых она воплощена.
Одно из ключевых изречений Аристотеля – о том, что не существует формы без материи и материи без формы. Иными словами, идеи, которые есть у нас в голове, помогают придавать вещам нужную форму. Например, у меня есть представление о кошке, и я могу лепить из пластилина, глины или строгать из дерева статуэтку кошки, ориентируясь на свое представление. Но это работает в обе стороны: если внимательно рассматривать вещи или повстречавшихся нам существ, это изменит и наши собственные представления.
– Если я не запуталась, дорогой Кенгуру, то для Аристотеля идеи создаются?
– В яблочко, Алиса! В том-то и все их различие с Платоном, который был его учителем и которому Аристотель противоречит. Для Платона идеи существуют сами по себе. И путь его, как ты помнишь по пещере, состоит в том, чтобы вывести нас из мира заблуждений и обратить наш ум на созерцание Идей. Аристотель же не согласен, он считает, что без нас идеи не существуют. На его взгляд, весь необходимый набор инструментов у нас в голове: память, чтобы запоминать, логика, чтобы сравнивать и делать вывод, и речь, чтобы формулировать и выражать свои мысли. Пользуясь всем этим, мы можем исследовать наши представления, наводя в идеях порядок. Некоторые мы выкинем, другие укрепятся. И даже новые можем придумать.
– Замечательное объяснение, чудесный мой Кенгуру, но что все это дает? Слишком уж абстрактно!
– Терпение, Алиса. Вопреки тому, что ты думаешь, последствия от такого противопоставления огромны и весьма конкретны!
– Ну же, Гуру, дальше, Гуру… – забавляется Алиса, напевая и улыбаясь, тогда как верный Кенг старательно и невозмутимо продолжает:
– Понимать, что справедливо, а что нет, на твой взгляд, важно?
– Конечно, ты еще спрашиваешь! – восклицает Алиса.
– Тогда смотри. Если думать как Платон, то идею справедливости ты будешь искать на Небе Идей. И эту единственную и неизменную идею остается лишь внедрить в наше общество, в устройство судов, в человеческие взаимоотношения. Но если думать как Аристотель, тебе нужно будет сравнить разные определения справедливости. Например, если на полдник все дети получают кусок пирога, то не получившие по праву скажут, что это несправедливо. С ними обошлись не так, как со всеми, хотя следовало бы. Принцип справедливости в таком случае: один ребенок – один кусок. Это называется справедливостью, основанной на равенстве. Со всеми обходятся одинаково.
Теперь представь, что мы будем распределять пирог по другому принципу. Получат его только те, кто выучил уроки или убрал комнату. Те, кто все это сделал, посчитают, что получили пирог по справедливости, а если его вдруг дадут и тому, кто ничего из требуемого не сделал, это покажется нечестным. На сей раз обойтись со всеми детьми одинаково окажется несправедливым! Теперь критерий в заслугах и соответственных поощрениях и наказаниях. Это называется распределительной справедливостью. С каждым обходятся по его поступкам.
– Получается, справедливость может меняться?
– Скорее, есть не одна-единственная незыблемая идея справедливости, а различные ее определения, зависящие от конкретных обстоятельств. И это в учении Аристотеля самое интересное: забота о частном, конкретном и чуткость