А еще – ходит. В любом месте, и в холод, и в зной, в любое время года он заставляет себя гулять. И мыслит так же: в движении, меняя точки зрения и углы обзора. Вот что сказал Кенгуру. Больше Алиса ничего не знает, но все равно хочет встретиться с таким необычным человеком. Тем более что верный Ведока прибавил: когда у Ницше спрашивают, как жить, он отвечает как специалист, которому нет равных.
Собрав все свои силы, Алиса умудряется нагнать идущего впереди человека. С холма деревня смотрится уже совсем маленькой. Еще пара метров… Алиса обгоняет одинокого ходока. Замечает глубоко посаженные глаза, чрезмерные усы, закрывающие нижнюю губу. И растягивается на каменистой тропке во весь рост.
– Мадемуазель, позвольте предложить вам руку, чтобы было легче встать?
– Вы так любезны, сударь, мне ужасно неловко. Должно быть, я подвернула ногу и оттого не удержалась.
– Чувствуете ли вы боль теперь, когда снова стоите?
– Разве что немного, благодарю вас. С кем имею честь?
– Фридрих Ницше, путешественник. Путешествую из удовольствия и по необходимости, однако не только среди гор, но также и времен, идей, чувств. Прошу меня извинить, такие рассуждения, боюсь, навевают скуку…
– Ни в коем случае! Это мне неловко, что потревожила вас!
– Куда вы направляетесь, мадемуазель?..
– Алиса, можно без фамилии. Я иду к старой мельнице.
– Старая мельница! Чудесная мысль! То место мне особенно по душе. Тропа дотуда крутая, но от работы мышц родятся лучшие размышления! Если хотите, пойдемте вместе. Вы здесь на отдыхе?
– Скорее, проездом. Меня волнует один вопрос, и, чтобы найти ответ на него, я отправилась в долгое путешествие.
– Будет ли нескромным поинтересоваться, что это за вопрос?
– Нет, отчего же. “Как жить?” – вот вопрос, из-за которого я странствую.
– Если хотите мое мнение, ответ на него – не самое главное. Главное – знать, кто его задает. Поиски того, как надо жить, – признак ослабления, упадка. Дикие звери не задаются таким вопросом! Сильные – тоже. Те, кто наделен мощными инстинктами, кто утверждается и знает, куда идет, никогда не задают его себе. Этот вопрос – симптом утраты жизненной силы, признак того, что жизнь недостаточно сильна, чтобы верить в себя. Вот она и ищет наружный компас, требует знаков извне, чтобы понять, куда идти. Как будто в себе ей это видно хуже или она хочет защиты.
Алиса возражает. Такое представление о жизни как о чем-то диком, властном, бездумно навязывающим себя поражает ее. Она объясняет, что на самом деле под вопросом “Как жить?” подразумевала, как жить правильно, как не причинять зла.
Ницше разражается смехом. Он хохочет звучно, долго, как если бы Алиса выдала блестящую шутку.
– Зло? Добро? И то и другое – насмешка! Причем мрачная и порой ядовитая! Эти сказки придумали слабые, робкие, боязливые, – словом, ягнята, – чтобы внушить хищникам вину. Овце нормально бояться льва. Но если она начнет убеждать льва, что есть овец – очень-очень плохо, стыдно, что это злодейство, а быть львом – чудовищно, а то и вовсе отклонение и скверное дело, то страдать начнет уже лев: он станет жертвой овцы…
Мораль, справедливость, равенство – все эти чудные ценности, якобы говорящие, как жить, – на самом деле лишь месть, зависть, ложь с целью приручить сильных. Вот почему нужно защищать сильных от слабых!
Алиса ошеломленно молчит, продолжая идти бодрым шагом. Он сумасшедший? Или мудрец? На первый взгляд это просто несносный провокатор. Но потом, размышляя над его словами, Алиса начинает думать, что он, может, и не совсем не прав. Алисе никогда не приходило в голову, что равенство может быть формой мести, злопамятства со стороны тех, кто не в силах о себе заявить. Такая мысль кажется ей жуткой и отвратительной, она хочет ее отогнать. Но потом думает, что даже если она отвратительна, это еще не делает ее неверной…
– Вероятно, мадемуазель, я догадываюсь, что вы думаете. Причина вашего молчания, должно быть, в грубости моих речей. Я мог бы принести извинения, но не сделаю этого, потому как тем самым оскорбил бы вас. На самом деле качество душ измеряется той дозой правды, которую они способны вынести. Потому что правда вовсе не обязательно ободряет или нравится. Думать, что она утешит или защитит, – заблуждение. Напротив, она потрясает, режет, бьет, причиняет боль. Чем дольше я хожу по горам среди кристально чистого воздуха, тем глубже убеждаюсь, что все идеалы, ценности, так называемые высшие цели, религии, мораль, философия и даже науки – лишь жалкие уловки, ширмы, призванные обмануть глаз.
Заглянув за эту лицевую, парадную сторону, я обнаружил, что с изнанки все кишит низостями, мерзостями, мелкой ненавистью и крупной злобой. Уверяю вас, вид не из приятных!
Слова Ницше все еще задевают Алису. Они противоречат всему, что она чувствует, а также всему увиденному в Стране Идей.
– Могу я задать вам вопрос? – спрашивает Алиса скромно. – Мне кажется, религиями – но также и философскими учениями, духовностью, моралью – движет в совокупности стремление к миру, любви, доброте. Да, им не удается распространить их повсеместно, как и постоянно поддерживать, тут я не спорю. Однако само намерение кажется отнюдь не плохим. Как вы полагаете?
Ницше смеется опять.
– И что эти прекрасные мысли делают? Поддерживают тягу к другому миру, который лучше, красивее, справедливее. Платон, чтобы уйти от действительности, в которой все постоянно меняется, придумывает совершенное небо вечных идей. Христиане сочиняют вечную жизнь, которая добывается через добродетели и жертвы. Эти потусторонние миры – выдумки, созданные, чтобы убежать от настоящего мира, действительной жизни. Это сны больного, ослабшего духа, который в таком разладе с собой, что уже не может видеть красоты жизни, не может вынести ее, настоящую. И вот они изобретают жуткие приспособления, чтобы запятнать тело, природу, инстинкты. Оттачивают невиданные методы дрессировки – воображаемые кары и награды. И жизнь из-за этих безумцев чахнет все больше.
Но я все изменю, переверну! Я заявлю им, что Бог умер! Представление окончено! Жизнь вернется, все захлестнет великое здоровье! Родится новый человек, столь же отстоящий от нас, как мы – от обезьян!
Голос у Ницше становится пронзительнее, он ускоряет шаг, размахивает руками. Алиса начинает беспокоиться. К счастью, старую мельницу уже видно. Места здесь тихие. Они идут уже давно.
– А не сделать ли нам привал? – предлагает она.