− А ты думаешь, чего я здесь? В этой глуши, учусь на торгаша? Из-за этих вот моталок! В Казани, думаешь, учиться негде, что ли?
− Как так? − Андрей опешил, его бровь поползла вверх. − А чего ты мне ничего не рассказывала?
− Я даже рассказывать об этом боюсь! − её голос сорвался, стал тише и резче. − Я оттуда уехала. Встречалась там с парнем. Тоже мотался. Его убили через полтора месяца. А меня родители сюда отправили, чтобы со мной ничего не случилось! Просто учиться и жить, понимаете? Без этого страха идти вечером по улице. Да что там вечером! Там и днём неспокойно.
Тишина повисла тяжёлой, липкой пеленой. Слышно было, как где-то на стадионе кричат вороны и доносится далёкий гул моторов с трассы.
− Расскажи вкратце, но так, чтобы мы поняли, что у вас там происходит, − попросил я, гася о бетон окурок.
Света опрокинула коньяк залпом, поморщилась от жжения и после долгой паузы начала, глядя куда-то мимо нас, в ржавые прутья гимнастической лестницы.
− Беспредел там происходит. Началось это ещё в семидесятые. Стали организовываться группировки. Моталки − это от слова, что пацан мотается. Качалки. Мышцы накачали, грушу поколотили и начинают прессовать других. Потом дальше − больше. Там всё по возрастам идёт, по дворам. В общем, всё так налажено, что ментам трудно их вычислить. Плюс ещё город-то большой. И там гасятся уже улица на улицу. Убивают частенько. Калечат. Знаешь, сколько у нас уже там дураков? Его спрашивают, сколько будет тридцать плюс пять, он отвечает четыре. Цепи, ножи, арматура − всё идёт в ход.
− Непонятно… − Андрей почесал затылок, его лицо выражало полное непонимание. − А почему тогда вступают в эти группировки?
− А потому что идёт пресс! − Света повернулась к нему, и в её глазах вспыхнула та самая, виденная оттуда, боль. − Если ты не в моталке, то тебя могут унижать, избивать и трусить деньги каждый день. Ты для них не человек, а жертва. Но если начнёшь платить, то будут трусить постоянно, пока не высосут всё. Не будешь платить − сломают нос, а то и хуже. Вот люди не выдерживают и вступают, чтобы хоть с какой-то стороны быть защищённым. Но в то же время он становится частью криминального общества. И делает то, что ему говорят. А это значит, что часто драки улица на улицу.
Света что-то вспомнила, её глаза застыли, стали стеклянными, немигающими. Она снова ушла в себя.
− Мне парень мой рассказывал. Там жёстко всё. Если провинишься, будут бить. Ослушаешься, опять побьют. Но они не всех берут к себе. Ты ещё должен доказать, что ты правильный пацан, что не сольёшь.
− Это понятно. Пацанские разборки, всё такое… − я попытался собрать мысли в кучу. Картинка была обрывочной, но уже страшной. − А ты тут при чём?
− А при том! − она почти выкрикнула, и её голос прозвучал резко в тишине стадиона. − Ты представляешь беспредельщиков, которые идут по улице и бьют женщин, мужиков просто так? Арматурой по голове! Подростки! Им скажут: иди, ударь вон того. И он бьёт. Иди, убей своего же парня, он там провинился. И они убивают. Девушек затаскивают в машины и насилуют. Они выпрыгивают потом из окон, вешаются. А не так давно семеро изнасиловали дочку одного мужичка, а он оказался авторитетом. Их всех убили свои же. Просто нападают и бьют ногами, арматурой. Будто не люди, а звери какие-то…
− Вообще ничего не пойму! − Андрюха развёл руками, его взгляд метался между нами и огромным, выцветшим от солнца плакатом на торце соседней пятиэтажки: Решения двадцать седьмого съезда КПСС − в жизнь! Год 1986-й прогрессивный! красовался крупно. − Вон оно как! А я тут слушаю такое! Будто в параллельном мире живём!
− А менты что? − спросил я, чувствуя, как холодная тяжесть от осознания проблемы опускается куда-то под рёбра.
− А что менты? − Светка горько усмехнулась. − Воюют! Только толку мало. Поймают кого-нибудь, а он молчит как партизан, потому что знает: если будет сдавать, ему не жить. Даже в тюрьме достанут. Но самое страшное… − она сделала паузу, подбирая слова, − самое страшное, что морали у них нет вообще. Совсем. Им пофиг кого бить или с кого выжимать деньги. Бабушку, своего же… Нет там ничего святого. Одна гордыня, пустота и злоба.
Она замолчала, обхватив себя за плечи, будто внезапно замёрзла, хотя день был по-весеннему тёплым. Мы сидели в тени заброшенного подвала, а её слова висели в воздухе, не находя ответа.
Я усмехнулся, вспомнив недавно услышанный бодрый голос диктора по телевизору… успехи в социалистическом соревновании…
На этом мы и закончили этот разговор, потому что и Андрей, и я видели, что он неприятен Светке.
Мы немного помолчали. Я курил, они грызли рыбу.
− В какой обуви на драку ходил? – спросил Андрей, выплёвывая мелкую косточку.
− В туфлях. Не в кедах же!
− Молодец! Слушай! Могу тебе ботинки подогнать альпинисткие. Летний вариант. На меня велики, а тебе… − Он взглянул на мою стопу сорок пятого размера: − В самый раз будут.
− А сколько ты хочешь за них?
− Да сколько… Полтинник. Они же венгерские!
− Потом разберёмся. С матерью поговорю…
Вообще с обувью было не всё в порядке в нашей великой стране.
Как-то пацаном ещё при Союзе попал я один раз в своей жизни на Красную площадь. Правда, на паломничество к Ленину не ходили. Что-то оказалось закрыто. Наверное, вождь был на ремонте.
А после посещения Красной площади естественно все приезжие двигают в ЦУМ. Москва снабжалась лучше всего. Периферии доставались крохи, которые разбирались по блату между своими. А нам всё рабоче-крестьянское добро перепадало.
И вот оказались мы возле обувного отдела самого большого в Союзе магазина. А там вывеска висит: Срок гарантии обуви. Английская обувь один год. Немецкая полгода. Советская два месяца. В шоке был конечно. Тут по телеку рассказывают, что мы всех обогнали и перегнали. И такой конфуз с обувью.
Глава 7
− Чего ты завтыкал? – спросил Андрюха, видя, что я призадумался. − Думы горькие думаешь?
− Да есть проблемы, − неохотно ответил я. Друг другом, но наши интересы не всегда пересекались. Андрюха спокойный, мирный, завёрнутый на альпинизме. Я же с одной стороны противоположность ему. По крайней мере