Светик тоже протянула руку. Но как-то немного по-женски.
Рука мягкая и приятная. Повезло с ней Андрюхе.
Он взял в руки пузатую, солидную бутылку. На тёмно-зелёном стекле играли блики, а рельефный ковчег на этикетке упирался в его большой палец.
Он внимательно осмотрел горлышко, затянутое свинцовой пломбой с оттиском завода.
− Ну-ка, − торжественно проговорил он, доставая из кармана затёртый перочинный нож с костяной ручкой.
Он ловко поддел лезвием мягкий металл пломбы. Та сдалась с тихим скрежетом и хрустом, отогнувшись в сторону. Под ней оказалась пробковая прокладка, а потом уже и сама пробка. Тёмная, утопленная глубоко в горло.
Андрюха упер бутылку в колено, обхватил горлышко ладонью и, напрягая кисть, начал штопором медленно, с усилием выворачивать её. Раздался глухой, сочный хлопок. Не резкий, как у шампанского, а плотный и мягкий. В воздух тут же ударил густой, сложный шлейф ванили, чернослива, дорогой кожи и старого дуба. Ну или чего-то похожего.
− Вот это аромат… − с почтительным придыханием протянула Светка, наклонившись над бутылкой и широко раскрывая ноздри.
− Да это шик! – самодовольно выдал Андрюха. – Двадцать лет выдержки!
− Ого! – изумлённо выдала Светик. − Ты же мог его выгодно продать! Такой дефицит!
− Ради такого дня… ничего не пожалею!
− А что сегодня за день? – недоуменно спросил я.
− У моей любимой днюха!
− Ооо! Светик, прими мои поздравления! Всех благ тебе. Это тебе же стукнуло восемнадцать? А чего ты не празднуешь?
− Да я по-своему отмечаю… Так хочу в этот раз! Сейчас тут посидим, потом в кафе. А вечером на дискач. Не хочу застолья! Да и подруга со мной поссорилась из-за фигни.
− Помиритесь… − обнадеживающе сказал я. – Если кто-то теряется из нашей жизни, это просто Вселенная избавляет нас от ненужных людей.
− Философично! – она задумалась на мгновение. – А знаешь… ты прав! У нас давно нестыковки с ней. И самое странное: с вами мне комфортно почему-то. А с ней напряги какие-то постоянные. В общем, заморочка стала, а не подруга.
− Да ладно вам! − Андрюха, улыбаясь, налил в стопки понемногу, давая коньяку подышать.
Жидкость была не просто золотой, а темно-янтарной, густой, почти как мёд, и она медленно, тяжело стекала со стенок стопки.
− Как ты там, не сильно тебя помяли? – участливо спросил он, открывая банку с яблоками.
− Да так… изрядно, − я потрепал пальцами справа затылок, где шишка ещё от прикосновения пульсировала под волосами.
Андрюха развернул газету. Там лежал увесистый кусок копчёного толстолоба, тёмно-золотистый, с плотной мякотью. Он наклонился, глубоко понюхал и удовлетворённо выдохнул:
− Ах… Класс! Вот зря ты не хочешь со мной в горы! Хоть бы раз попробовал! Видел бы ты горы Кавказа! И такие вкусняшки оттуда можно привезти!
Он как раз оттуда и приехал. Заядлый альпинист. Поэтому его называли Памир. Были такие папиросы, на них нарисованы горы. Друг не курил, был всегда спокоен, как удав.
Он начал аккуратно резать рыбу на толстые ломти ножом. Я взял свою стопку. Солнечный зайчик, пробившийся сквозь листву каштана, играл в тёмно-янтарной глубине коньяка. Андрюха поднял свою стопку, пристально посмотрел на меня. Его глаза были тёмными и очень внимательными.
− Да… нормально тебе перепало, − сказал он, отхлебнул и поставил стопку на бетон. − Вот скажи! Оно тебе надо было?
Коньяк обжёг губы, а потом разлился по телу медленным, согревающим волнами. Настоящий, не палёная химия. Горьковатый, но бесконечно правильный вкус.
− Ты мне морали будешь читать? Не надо, мне уже мамуля прочитала! − я хмыкнул и потянулся к сигаретам, брошенным рядом на ступеньку.
− Ладно! − Андрюха усмехнулся. − Что там про тебя рассказывают, что ты стенд в горотделе головой сломал?
Светка прыснула, прикрыв рот ладонью.
− Да нормально там почудил, − отмахнулся я, выпуская струйку дыма в тихий, неподвижный воздух. Отсюда, из-под арки, был виден кусок поля и одинокий сдутый футбольный мяч, брошенный у ворот. − А ты как съездил?
− Нормально! − лицо Андрюхи озарила привычная, лёгкая улыбка исследователя. Он протянул мне кусок рыбы на газете. Толстолоб был жирным, нежным, с густым запахом копчения. − Видел бы ты это ущелье на рассвете… Мой тренер… Горы, он там, как дома. Ты не поверишь! Он на одном пальце легко подтягивается.
− Да запросто может быть. В Шаолине на одном пальце стоят даже, откинув ноги на стену.
− А я и двумя руками еле подтягиваюсь, − сказала Светик, ставя свою рюмку рядом с нашими. − И то пару раз еле подбородок до перекладины дотягиваю!
Мы сидели в прохладной тени подвала, пили звёздный коньяк, заедали его копчёной рыбой, а перед нами лежал пустой, залитый солнцем стадион − наш собственный и бесконечно уютный в этот момент мир.
− Андрюха… вот знаешь, меня в горы не тянет. Дедушка не рассказывал, что где-то там клад закопал.
− А у нас на улице мужик умер… − сказала Света. Она жила далековато от нас, в частном секторе. – Ну, как мужик… Лет двадцать пять. Прикиньте! Месяц назад на спор бухой градусник раскусил.
− Ну, если дурак… − Андрюха оживился, снова наливая коньяк. − Батя рассказывал. У них на работе один бутылёк подсолнечного масла на спор за полтинник выпил. Деньги забрал, а потом на реверс. На унитазе потом два дня жил.
− Да… унитаз ему обеспечен точно при таком жировом отравлении. Если ещё нормально со здоровьем будет, − я хмыкнул. – Кстати, кода режут свиней или другую скотину, собаки часто дохнут оттого, что переедают жирное.
− Берите рыбу! Чего вы? − вскинулся Андрюха.
Рыба и вправду была отменная.
И тут у меня новый наплыв памяти. Резкий, как удар…
Светка! Она же живёт у дяди. Приехала к нам учиться на торгаша. А она вообще-то из Казани!
− Свет, слушай… − я отложил кусок рыбы, почувствовав, как внутри всё взыграло от волнения. − Что там у вас в Казани творится? Моталки какие-то… Можешь рассказать?
− А зачем это тебе? − она замерла, и её лицо, такое открытое минуту назад, вдруг закрылось, словно захлопнулись ставни окна. Напряглась вся, от плеч до сжатых пальцев на коленях.
− Просто узнал кое-что про это. Но, так сказать, информация однобокая и скупая.
Светка отложила рыбу. Её весёлость испарилась мгновенно, оставив после себя пустоту и какую-то детскую, беззащитную обиду в уголках