— Какую, нахрен, свадьбу? — спасибо папиному взрывному возгласу, который снова приводит меня в чувство.
— Обыкновенную, Славочка. Гетеросексуальную, разумеется.
— Ты действительно думаешь, что я позволю этому случиться?
— Конечно. Я же смогла тебя обработать с Сониным переездом и не только. Скоро продвинемся дальше.
— Ты меня обработала? — насмешливо произносит папа.
— А что, нет?
— Я позволил себя типа обработать только для того, чтобы она нагулялась. Получила свой первый неприятный опыт и продолжила жить привычной жизнью. Без этого гондона.
— Я поняла. Больше всего тебя бесит не то, чей он сын и не то, что ты спал с его матерью, которая когда-то выбрала не тебя, а тот факт, что именуемый тобой гондон, обвел тебя вокруг пальца, когда заграбастал к себе нашу дочь, в то время как ты профукал ее планируемое похищение. По сути, свою агрессию и недовольство самим собой ты перекладываешь на него. Я правильно думаю?
— Я думаю, что вовремя закрытый скворечник — залог успешных отношений.
— А я думаю, вовремя открытый и вовремя закрытый. Посмотри на это с другой стороны. Где бы была наша Соня, если бы не он? — перевожу взгляд на Крапивина, кажущегося со стороны уже совсем не заинтересованным в подслушиваемом разговоре. Но я уверена, что он умело претворяется, вытирая свои ладони влажными салфетками. Чувство такое, что он намеренно их трет, пытаясь отвлечься. — Ты бы сейчас думал не о том, как поймать его в шкафу и мечтал бы, не о том, что он накосячил, а, возможно, о том, чтобы вернуть не только живую, но и болтливую, задающую неудобные вопросы девочку, — понимаю, что надо давно нажать на сброс и перестать слушать чужие разговоры, от которых мое некогда хорошее настроение кануло в Лету, но не получается. Любопытство, мать его. — Так что хватит. И вообще, давай объективно. Наша принцесса, пусть и красивая, но, откровенно говоря, на любителя. На очень терпеливого любителя. Слава Богу, что он нашелся. Если честно, я свечку за его здравие ставила, когда ты сказал, что он в больнице. Не дай бы Бог умер. Не каждый сможет Соню потянуть и вытерп…
Скидываю звонок, не дожидаясь комплиментов от мамы. Столько всего услышано, что я не знаю на чем остановить свои мысли. И только ухмыляющийся Крапивин приводит меня в чувства. Ему смешно?!
— Мне определенно нравится твоя мама. Надо же, какая удача. Не придется ей лизать, — чего, блин?! — Я имел в виду к ней подлизываться. Мы уже нашли контакт, не используя языки.
— Я тебя сейчас убью!
— Имеется в виду использовать язык в речи. Мы без слов симпатизируем друг другу, еще и на расстоянии.
— Это все, что ты хочешь мне сказать?
— Я бы вообще не хотел об этом говорить.
— И тем не менее придется. Не ты ли говорил, что ты ненавидишь моего отца за то, что он отжал бизнес у твоего?!
— Я. Он и отжал.
— А ты не забыла упомянуть, что ненавидишь его по другой причине? Серьезно? Он и твоя мать?
— Это уже не имеет значения. Я ошибался.
— В чем ты ошибался?
— Во многом. Я верил в то, что казалось правдой, которую мне внушил мой папаша. Да и выглядело это действительно так. Я был не слишком зрелым, будучи ребенком, чтобы распознать брехня ли то, что мне втирали. Да и не хотелось верить, что твой родитель размазня и слабак. Я всю жизнь был уверен, что моя мать ушла к твоему отцу, когда мы все потеряли. Она ведь реально ушла. Ладно бы от отца, который забухал и творил лютую дичь, но нет, от нас всех. Бросив, сука, всех детей. И явилась, блядь, через несколько лет. А ведь она реально блядь. Я был уверен, что она живет припеваючи с твоим отцом. А эта шлюха где-то скиталась и вернулась, видимо, тогда, когда жить было не на что. И ведь не ответит, зараза. Не потому что не хочет, а уже не может. На самом деле я уже с того момента ее ненавидел, при этом почему-то любив. Несовместимый бред. А на деле все оказалось проще. Твой отец просто хотел вернуть ответочку моему отцу. И я даже его в чем-то понимаю. Когда-то в молодости они дружили и мой папаша, будучи более перспективным, увел у него не только какой-то маячивший проект, но и девушку. Как-то так, — невозмутимо пожимает плечами. На самом деле он отнюдь не невозмутим. Его это по-прежнему задевает. — Это все уже не имеет значения. Правда, — берет мою ладонь в руку и начинает поглаживать безымянный палец. — Забудь и не создавай проблем там, где их нет и маму свою успокой. Никому не придется встречаться с моей матерью. Даже если бы она была в адеквате.
— Мне тебя жаль.
— Меня? Жаль?
— Если быть точнее — тебя того. Мальчика.
— Не надо. Жалость это худшее чувство.
— Это не та жалость, о которой ты думаешь. В общем, сложно объяснить.
Действительно сложно. Странное чувство, еще несколько минут назад мне хотелось в типично женской манере устроить скандал насчет того, что он умолчал про свою мать и не только. А сейчас почему-то вспомнились мамины слова про свечку. И пусть ее тон был ироничным, но она не соврала. Все вокруг знали, где он, а я желала ему… капец. Ну я и свинья.
— Прости.
— Ты о чем? — еще чуть-чуть и я позорно разревусь! Надо выпутываться.
— За это, — тяну руку к оставшейся картошке и, содрав с нее черную корочку, прикладываю к футболке Крапивина.
А затем легким движением рисую на ней сердечко. И пока Крапивин малость охреневает от моих действий, я резко встаю с пледа и принимаюсь стягивать с себя джинсы. Вслед за ними идет кофта, которую я кидаю прямо в руки чистюли.
А затем быстрым шагом иду к озеру. Слышу, как Крапивин срывается с места.
— Ты рехнулась? — летит мне вдогонку.
— Да. Когда ты отравил меня