Приезжали проведывать, начальник соединения. Врач не оставлял свои наблюдения. И в последний раз проведав, стали восхищаться его быстрой поправкой. Врач приписывал только себе его выздоровление, но Сергей Васильевич, не кривя душой, сказал: «Милае мои, я считаю, что все же первая заслуга Анна Митрофановны, ее уход поставил меня на ноги. Конечно, вам тоже я благодарен». Вскоре мы вернулись в отряд, и С. В отозвали в тыл, в штаб партизанского движения, который находился в Ново-Белице.
Написала письмо в Казахстан [сестре] Ольге. Адрес наш был «Москва, бр. Пархоменко, отряд К.». Оля в ответ пишет: почему не добираетесь к нам, от Москвы ведь недалеко. А написанное мною, что сижу на пенечке и пишу, им невдомек, да и знали они про партизан смутно и относились к ним с недоверием.
Отряды двинулись на встречу с частями Красной Армии. Это 6ыло в расположении деревень Ковчицы, Слободка Паричского района. Медработники Сорокоумов с Надеждой Денисовной, Дора, Вера Романенко, Лида Сакович ушли с боевыми единицами. Я осталась при санчасти на расстоянии 70-ти киломеров от Ковчиц. В это время к нам прибыл врач Фолилеев Юрий Влад., и мы, оставшиеся, Паша, Лена, Лариса, работали под его руководством. Две недели длилась канонада в направлении Ковчиц день и ночь. Я не спала, все прислушивалась к гулу. Там ведь были мои сыновья и все наши. Потом стали добираться оставшиеся в живых, раненые, с отмороженными конечностями. Среди таковых были бойцы Красной Армии. Помню случай, когда ампутировали обе отмороженные ступни мальчику с 1924 г., москвичу. Я ассистировала хирургу. Все время мне мерещились сыновья, что, может, и им где-то отрезают ножки, и, не выполнив обязанность до конца, потеряла сознание. Было много тифозных больных как среди партизан, так и среди бойцов Красной Армии. После Ковчицкого боя всем медработникам и обслуживающему персоналу были сделаны прививки, полученные из штаба соединения. В землянках топились печки беспрерывно Выполняли эту работу сами же мед. дежурные. Больные ничего не ели. Мы собирали из-под снега клюкву и само растение, заваривали, и этот налиток больные пили с удовольствием, правда, без сахара. Бойцы достали котел, в котором обрабатывали одежду от вшей.
В течение трех месяцев по одному добирались раненые, больные к партизанским лагерям. Многие ушли за линию фронта. Много было убитых, попавших в плен. Лида Сакович, пролежала трое суток на поле боя между убитыми Новицким и Вышковским, они оба были в кожухах, и благодаря этому она не замерзла, однако вернулась в отряд с резкими нарушениями психики. Она три недели добиралась к лагерю.
Жени и Саши все не было. Про Сашу говорили, что перешел линию фронта, а про Женю Рябушкин сказал, будто видел, как наехал танк на ту траншею, где он был и другие. Вот его слова: «Да, жаль мне Женю, ведь его раздавил танк». Я в это время была в землянке командира Шприго у его жены Нади. Передо мной все закружилось: траншея, Женя, танк. Надя говорила, что я дико вскрикнула и упала. Меня перенесли в санчасть. Опомнилась назавтра. Вижу: сидят около меня Юрий Владимирович, Лена, Паша. Я все вспомнила. Мне опять плохо стало. Несвязно говорила, глядя на их беспокойные лица, мне казалось, что я сошла с ума. И помню, и мне повторили Лена, Паша, что просила Юрия Владимировича пристрелить меня, если я точно сошла или сойду с ума. Отошла. В каждом встречном бойце видела Женю, Сашу; избегала людей, зарывалась в чащу леса, садилась на пень, лед таял от моих слез. Девочки, бойцы искали, находили, уговаривая, отводили в землянку. Охватывала надежда на встречу. И благодаря этому и чуткому отношению окружающих жила, работала ожесточенно.
Бойцы очень внимательны были. Все страдали без соли. Но каждый из них, кто имел соль, придя с боевой операции, приносил мне щепотку и каждый старался сказать теплое слово, и каждый добавлял, зная, не зная: «Да ведь Саша за линией фронта, а Женя мобилизован в армию». То, что он раздавлен танком, никто не подтверждал, и все возмущались и порицали Рябушкина. Дошло до того, что заставили его идти ко мне и опровергнуть сказанное. И он пришел, когда я еще была больна, своим наглым отсутствующим взглядом стал говорить обратное, что, мол, я не точно видел и т. д. «А за что же вы меня так беспощадно убили?» Юрий Вл[адимирович] особенно его отчитывал за жестокость.
Окружение. Срочно собрались и двинулись за Арессу, через Красное озеро, Комар-Мох, до деревни Малын и дальше. На подводах ехали больные и раненые. За это время не пришлось отправить никого за линию фронта. Часть больных была в лагере, а часть в д. Медухово. И вот все отправились. После боя у Ковчиц к нам попал чех, который гадал на картах. Все, не исключая командиров, гадали у него. Мне лично он не сказал правду, говорил, что семьи у меня больше не будет — нет в живых. А вот бабушка, мать Максима Болбаса разгадала мой сон и предсказала обратное.
Опишу этот сон, очень он интересный.
...После боя, сижу я одна. Вдруг вижу: идет во весь рост Кричевцов П. И., в той же шапке, в той же поддевке, в которой был арестован, несет круглую булку хлеба, подошел, положил мне на колени и, не сказав ни слова, ушел обратно. Проснулась и пошла к бабушке, а она и говорит: «Если мертвый дал целую булку хлеба, значит, вся семья соберется». Так и получилось, не отрезался ни один ломоть.
Второй сон тоже разгадан ею. Будто еду я в санях без лошади и безо всего. Чистое поле и ясное голубое небо. Вдруг спускаются передо мной три нитки, и стала я вить в клубок только две нитки, а потом присоединилась сама собой и третья... Разгадала так: сперва узнаешь про двоих, а потом про третьего. Так и было. При встрече с Антоном узнала о Мише и Саше, а гораздо позже о Жене.
После этих снов и их разгадки надежда на встречу не угасала. Все жили надеждами, предчувствиями. Опишу предчувствие комиссара Буянова П. Н. Не доезжая