Внезапно Степан, идущий вторым, вскрикивает. Оборачиваюсь — в одной руке сгусток эфира, в другой шип лезвоящера.
В большой «раме», образованной закольцованным длинным корнем, где только что была лишь земля, мерцает портал. В нем — дневной свет, клубится пыль в солнечном луче. На каком-то циклопическом древнем диване сидит толпа гоблинов: в центре старуха в очках, рядом с ней тетка помоложе, по краям еще с десяток гоблинских детей и подростков. Самый мелкий сидит рядом с диваном — на горшке, со спущенными штанами. И все пялятся на нас.
— Э-э? — говорит Степка. — Бабушка?
И…
— Нашего братика по телевизору показывают! — вопит серокожая девочка с кучей мелких косичек, — смотрите! Вон он, вот он! С каким-то угномским уродом! Братик, иди к нам!
— К нам, иди к нам! — начинают орать гоблины наперебой и тянут руки, а бабка в очках улыбается и достает из кармана кофты… шоколадку?
Степка обалдело бросается к порталу… Шмяк! Врезается носом в земляную стену. Никакой солнечной комнаты больше нет — только спресованная корнями земля. Откуда-то доносится ехидный смешок.
— Э-э, чо за хренотень? — гундосит Степка. — Я не понял?
Зато у меня подозрения есть… Тащу его дальше.
Ш-ш-ш… Легчайший шорох, уловимый скорее шестым чувством, нежели слухом, бледный сполох на краю поля зрения — и, дернувшись, я вижу цветное окно уже на ближайшей ко мне стене. И там, в окне… мама? И наша квартира в том, другом мире, и на тумбе около телека… Там, где раньше стояла папина фотография, теперь стоит и моя. Старая, кодаковская. С черной ленточкой в правом нижней углу. Блин! Мама стирает пыль с тумбы, с телевизора, берет фотографию в руки, на глазах слезы…
Да какого черта! Вот откуда это волшебное зеркало может знать, что у нас в той квартире было? Какие обои? Где телевизор стоял? Это же все из моей головы, мои страхи и печали — оно их просто показывает! Не настоящую маму, которая плачет — а мое об этом переживание!
Усилием воли заставляю себя отвернуть лицо от «экрана».
— Нос, идем дальше. Это разводка. От нас просто хотят эмоции получить… бесплатно. А мы так не договаривались!
На этих моих словах волшебное окно гаснет, рассеиваясь водяной пылью, и то, которое начало проступать из воздуха на другой стене, перед Степкой — тоже. Непонятно откуда доносится раздраженное бормотание, точно старуха за стенкой на соседей брюзжит. Ну-ну!
Тащу гоблина вперед. Стены галереи шевелятся, потолок делает вид, что сейчас опустится и раздавит. Сыплется за шиворот земляная крошка. Дальше!
Наконец, мы вываливаемся в круглый зал, у него потолок в порядке, если не считать, что оттуда свисает бахрома сырых корешков. Здесь целых два внушительных, ростовых окна в обрамлении живых рам, и третье — маленькое, диаметром метр с небольшим. Светятся какие-то гнилушки.
В маленьком окне тьма, тронутая лишь невесомой рябью — точно воду в омуте вертикально поставили. Зато в больших…
Пузатый седой гоблин в сером фартуке стоит рядом со станком. Рассуждает: «Эх, хороший парень был Нос! А братва ведь ему пай оставила — за то, что на следствии правильно держался. А он и не знает. Надо бы этот пай матери Носа отдать, да только искать ее где?»
В другом окне — Настя, смартфон прижат к уху. Говорит: «Знаешь… Ты мне очень нравишься. Конечно, он совсем недавно погиб… Но погиб. Поэтому я согласна — давай куда-нибудь сходим. Знаешь, мне ведь все время кажется, что он где-то рядом… Сейчас как крикнет: „НЕТ! Солнышко, я тут! Живой! “ Но молчит…»
Я аж подавился от такой наглости. Не Настиной, а этих вот болотных режиссеров. Им бы мошенниками работать в колл-центре, а не тут в трясине сидеть. Степка снова повелся: кинулся к «своему» окну, едва успел за ухо его схватить.
— За обманом выжатые эмоции, — говорю, —выставлю счет. В соответствии с Договором!
Ростовые окна тут же гаснут, точно мыльная пленка лопнула. На их месте — ничего, голая сырая земля.
Маленькое окно продолжает мерцать особенной чернотой.
— Нам туда, Нос, — указываю я Степке. — Чуешь? Вот это — портал. А то были — так… Журнал «Невеселые картинки». Брехня на постном масле.
— Точняк, чую, — кивает гоблин, — теперь. Вот это свистуны здесь живут, а? Вот как они про дядю Хрюка узнали?
— Давай вообще без имен, Нос. Дядя твой далеко отсюда, конечно, но береженого бог бережет. Готов двигать дальше?
Степка кивает, сжимая оружие.
Вжух! Горки в потустороннем аквапарке — вот на что это похоже.
Степу, конечно, опять тошнит, но хоть не куда-то в бездну. «Кроличья нора» портала схлопывается за спиной, а мы обнаруживаем себя на четвереньках на берегу реки.
Здесь даже не понять толком, под землей ты находишься или на поверхности. Повсюду висит плотный, липкий туман, скрадывающий пространство и звуки. Тихо, лениво плещутся волны: берег заканчивается в метре от нас, начинается мелководье… Или глубоководье… Поди-ка разбери, не попробовав! Торчит из воды густая осока, но я бы не стал делать из этого факта смелых выводов. Может, у нее подводная часть стебля сто метров! Аномалия, знаете ли.
В осоке светят тусклые огоньки: то ли это цветы такие, то ли голодные призраки сидят там в засаде. Под руками — округлые камушки разных цветов: черные, белые, серые.
Пихаю Степку под бок:
— Да хватит уже!
— Не могу, мутит, — ноет гоблин.
— Ну ты хоть не так громко это делай! Такой мелкий, а такой звучный!
— Тоже не могу…
Я уже не один раз пожалел, что дернул Степку с собой: небось не убили бы его отличники! А в этом царстве туманов, шелестов и шепотков гоблин, который шмыгает носом, сплевывает и чешется — неуместен, как шаурма в Третьяковке. Как бы он меня под монастырь не подвел!
Наконец, Степка поднимается на ноги и я тащу его дальше — по тропинке вдоль берега. Она, впрочем, тоже мерцающая. Пунктиром — то есть, то нет.
И вот впереди проступают очертания хижины. Похожа она на огромный ком грязи, прилепившийся к берегу на небольшом каменистом пляже. Рядом, в воде — длинное корявое нечто, в чем я не сразу, однако опознаю лодку-долбленку. Тут же торчит и кривой шест.
— Ого! — шипит