Другим путем стало раннее знакомство с русской классической литературой в переводах прозаика и литературоведа Фтабатэй Симэй. Фтабатэй считается основоположником современной японской прозы — благодаря роману «Плывущее облако» (1889) и… переводам «Свидания» и «Трех встреч» Тургенева. Эти переводы сыграли в становлении национальной литературы Страны восходящего солнца гораздо большую роль, чем десятки некогда популярных, но безнадежно забытых оригинальных романов того времени. Прочитав Тургенева в подлиннике, Фтабатэй, изучавший русский язык и русскую литературу в Токийском институте иностранных языков, был потрясен и захотел поделиться с другими открывшимся ему чудесным миром.
Фтабатэй Симэй
Это удалось — соотечественники были потрясены не меньше. Но что привлекло их в Тургеневе, которого японцы читают и сейчас, хотя гораздо реже, чем Толстого, Достоевского или Чехова? Отмечая, что «успех русской литературы оказался непреходящим», историк Л. Л. Громковская писала: «Незнакомое, новое, безусловно, притягивало внимание. И вместе с тем ощущалось в произведениях русских авторов нечто узнаваемое, близкое, свое. Новое содержание излагалось тем художественным языком, который оказался японцам внятен. Сама художественная ткань рассказов Тургенева удивительным образом соотносилась с принципами традиционной эстетической системы японцев. Эта система предполагала эстетизацию обычного, поскольку все сущее достойно изображения. Она требовала истинности, правдивости изображения — действительность не нуждалась в приукрашивании». Русские классики показали японцам «действительную жизнь в самых обыденных ее проявлениях», а рассказы Тургенева соответствовали их представлениям о прекрасном.
Однако путеводной звездой для Рока оказался не мечтательный эстет Тургенев, а деятельный моралист и проповедник Толстой. Книга о яснополянском старце для популярной серии «Двенадцать великих писателей» (из неяпонцев там фигурировали Гюго, Гете и не столь великие, но популярные в тогдашней Японии Маколей, Карлейль и Эмерсон) была написана быстро и на удивление просто, без присущих тогдашней словесности красот и цветистостей. Младший брат почтительно включил в книгу рассказ старшего о визите к Толстому. С этой книги началась настоящая слава Льва Николаевича в Японии. И литературная слава его биографа, подступавшего к своему первому роману «Лучше не жить». Он печатался в газете «Кокумин», которую издавал Сохо, с ноября 1898 по май 1899 года; в начале 1900 года вышло первое отдельное издание, в 1909 году — сотое! Мастерски написанный психологический роман был переведен на многие языки, включая русский, и стал для иностранного читателя одной из визитных карточек новой японской литературы. Столь же популярным оказался следующий роман Рока «Куросио», посвященный социальным проблемам и тоже опубликованный в газете старшего брата в первой половине 1902 года (в 1957 году вышел отдельной книгой по-русски).
Прямого влияния Толстого в этих книгах пока не видно, однако его голос начинает звучать в Японии все громче. Новый импульс этому дала русско-японская война, против которой Лев Николаевич страстно выступил в статье «Одумайтесь!» и нескольких интервью, которые, разумеется, были запрещены в России. «Я никогда не думал, чтобы эта ужасная война, — откровенно писал он великому князю Николаю Михайловичу, — так подействовала на меня, как она подействовала. Я не мог не высказаться о ней и послал статью за границу, которая на днях появится и, вероятно, будет очень не одобрена в высших сферах». В военное время подобный демарш мог показаться государственной изменой, но японскому империализму от Толстого досталось даже больше, чем русскому:
«Еще с большим рвением, вследствие своих побед, набрасываются на убийство подражающие всему скверному в Европе, заблудшие японцы. Так же делает парады, награждает микадо [16]. Так же храбрятся разные генералы, воображая себе, что они, научившись убивать, научились просвещению. Так же стонет несчастный рабочий народ, отрываемый от полезного труда и семей. Так же лгут и радуются подписке газетчики. Так же, вероятно, наживают деньги всякие богословы и религиозные учители, не отстающие — как их военные в технике вооружения — в технике религиозного обмана и кощунства от европейцев, извращают великое буддийское учение, не только допуская, но и оправдывая запрещенное Буддой убийство».
Резкая критика действий русского правительства всемирно известным оппозиционером была бы подхвачена японской пропагандой, если бы ей самой не досталось от того, кто «не мог молчать». Поэтому статья Толстого могла появиться только в социалистической газете «Хэймин», упомянутой в предыдущей главе в связи с Плехановым и «господином Ульяновым». Высоко отозвавшись о гражданском мужестве автора, радикальные лидеры японских социалистов критиковали его за сведение причин войны к «отпадению от истинной веры», за игнорирование политических и экономических факторов и за отказ от теории классовой борьбы. «Если мы слепо пойдем за всеми утверждениями Толстого, — писал их трибун Котоку Сюсуй, — мы совершим большую ошибку. Когда Толстой разоблачает зло, вред и все социальные недуги, мы не можем не восхищаться. Но как только мы подходим к вопросу о том, каким образом это зло, вред и недуги излечить и предупредить на будущее, мы, к сожалению, расходимся с Толстым во взглядах. Для того чтобы избавиться от войн, утверждает Толстой, людям достаточно одуматься, начать жить согласно божественному велению. Но ограничиться этим — значит оставить всякие надежды». Как известно, за то же самое критиковали автора «Одумайтесь!» русские социал-демократы.
Умеренные японские социалисты, придерживавшиеся пацифистской ориентации, поддержали проповедь Толстого, основанную на христианском гуманизме в сочетании с буддизмом, которым русский мыслитель, как известно, очень интересовался. Социалист-христианин Абэ Исоо, один из редакторов «Хэймин», в сентябре 1904 года отправил в Ясную Поляну несколько выпусков газеты с переводом «Одумайтесь!» и со статьями об идеях Толстого, сопроводив их приветственным письмом. «Миссия Толстого как литератора или религиозного проповедника, — говорилось в одном из номеров, — сильнее всего бросается в глаза в его протесте против войны. Для него нет различия между русскими и японцами. Поэтому он обличает обе стороны в ответственности за эту кровавую войну». Пятого ноября Лев Николаевич написал Абэ, заочно назвав его «дорогим другом»: «Хотя я никогда не сомневался, что в Японии очень много разумных, нравственных и религиозных людей, отрицательно настроенных к ужасному преступлению — войне, происходящей между обоими обманутыми и одураченными народами, я все же был рад получить этому доказательство. Большая радость для меня узнать, что в Японии у меня есть друзья и сотрудники, с которыми я могу быть в дружеском общении».
Токутоми Рока был близок к людям из редакции «Хэймин», но не разделял безоговорочно их взгляды. Еще в конце 1903 года, когда в воздухе явственно пахло грозой, его попросили написать что-нибудь для газеты, занявшей ярко выраженную антивоенную позицию. «Я испытываю сильное смущение из-за вашей просьбы написать для специального выпуска, — ответил писатель. — Должен признаться, что я вовсе не