«И у России, и у Японии, у всех восточных народов, — продолжал яснополянский пророк, — есть своя миссия, свое предназначение. Она в том, чтобы люди обрели настоящую жизнь». Как, на каком пути? «Надо познать, — четко ответил он, — в чем смысл человеческого существования. Западные государства гордятся так называемой цивилизацией, которая достигается с помощью машин, но она в действительности ничего не стоит. Народы Востока не пойдут по пути Запада, они должны сами построить себе новый мир. Народы Востока, освободившись от всякого угнетения, свергнув все правительства, должны жить только по законам добра».
Рабиндранат Тагор
Через 10 лет похожую мысль провозгласит еще один писатель и мудрец, почитавшийся многими как пророк и в России, и в Японии, — индиец Рабиндранат Тагор.
В 1916 году он выступал с лекциями перед японской аудиторией, а затем собрал их в книгу, сразу же переведенную на многие языки, включая русский. В ней были такие слова: «Не могу поверить, что Япония стала тем, что она есть, путем подражания Западу. Япония заимствовала для себя у Запада пищу, но не свою природу (т. е. сущность. — В. М.). Восточная Азия пошла по своему собственному пути, развивая свою особую цивилизацию, не политическую, но социальную, не хищническую и механическую, но духовную, основанную на всем разнообразии начал человеческой природы. Мы переймем у Запада его машины, но не сердцем, а умом. Мы их испытаем и выстроим для них сараи, но не пустим их в наши дома и храмы». Слова пали на благодатную почву активно пробуждавшегося национального сознания японцев. Их одобрил Токутоми Сохо, к тому времени ставший ведущим идеологом национализма. Токутоми Рока, с 1913 года находившийся в ссоре с братом, промолчал; причиной конфликта стало то, что Сохо оправдывал и пропагандировал колониальную политику Японии в Корее, а чувствительный Рока пришел в ужас от увиденного там.
Гостя из Страны восходящего солнца интересовали не только «вечные вопросы». Он спросил мнение Толстого «о предназначении Японии и о путях установления длительной дружбы между Россией и Японией», то есть о главной теме нашей книги. Лев Николаевич ответил: «Только если мы пойдем к одной цели, объединенные единым стремлением, мы сможем достичь этой цели». Его следующая фраза сегодня может показаться нам странной или, по крайней мере, неактуальной: «Для этого самое необходимое условие — крестьянская жизнь в полном смысле слова», — но сказанное произвело на собеседника сильное впечатление. Толстой настоятельно советовал ему «пожить жизнью сельского труженика», подобно тому как он сам ходил за сохой и косил траву. «Может быть, его опрощение — только прихоть аристократа?» — задавался вопросом японский писатель, в чем честно признался. И сам себя поправил: «Нет, так думать жестоко. Мне, пришельцу из чужой страны, он, как другу, открыл свои сомнения и страдания».
Пахарь. Л. Н. Толстой на пашне. Картина работы И. Е. Репина. 1887
«Страдание» — очень важное слово для японской литературы, для духовных и нравственных исканий ее писателей и читателей. Они были убеждены, что без страданий и размышлений об этих страданиях невозможен духовный рост, невозможно формирование полноценной личности. Именно в русской классической литературе они нашли самую глубокую разработку этой темы, которая сделала Достоевского одним из популярнейших авторов Страны восходящего солнца. Так было в начале прошлого XX века, так обстоит дело и в начале нынешнего столетия. Выпущенный летом 2007 года новый перевод «Братьев Карамазовых» за три недели разошелся тиражом более чем в 300 тыс. экземпляров. Это говорит о многом, хотя современные японцы уже не видят в русских «собратьев по страданиям», как это было во времена Токутоми Рока.
Лев Николаевич не только отвечал на вопросы гостя, но и сам расспрашивал его с неподдельным любопытством. Они говорили о китайской классической философии, о распространении христианства в Японии, о стихах императора Мэйдзи: Толстой читал их в английском переводе и хотел побольше узнать о традиционных формах японской поэзии. Вежливый и общительный гость произвел на обитателей Ясной Поляны наилучшее впечатление. И они удивились, что он так скоро засобирался домой.
Рока провел у Толстых всего пять дней, хотя поначалу подумывал о том, чтобы снять комнату в деревне и остаться здесь на целое лето. Впечатления и мысли переполняли писателя. «Увидеть Толстого, обменяться с ним хотя бы одним словом — этого уже достаточно. Мой путь теперь лежит в родной край», — сказал он себе и стал готовиться к отъезду. На вопрос гостеприимного хозяина Токутоми откровенно ответил: «Даже если бы я прожил здесь десять лет, это время не показалось бы долгим, но и пять дней — это немало. Если бы я последовал своему желанию, то навсегда остался бы в этом доме. Однако я не могу не ехать. Я должен решить свои задачи и приложить к этому все силы. Я должен выполнить до конца свой долг. До сих пор я только мечтал, но не жил по-настоящему, а теперь, возвратившись домой, начну деятельную жизнь».
На прощание хозяин подарил гостю «Круг чтения» — составленный им сборник «мыслей мудрых людей на каждый день». Его помощник Владимир Чертков послал в Японию из Англии заграничные издания произведений Толстого, запрещенных в России, прежде всего публицистических и философских. Дорога от Москвы до Токио заняла 17 дней: достаточно времени, чтобы осмыслить увиденное и услышанное. Рока вернулся домой, окрыленный напутствием Толстого из «Круга чтения», на которое автор обратил особое внимание: «Чем больше люди будут верить в то, что они могут быть приведены чем-то внешним, действующим само собою, помимо их воли, к изменению и улучшению своей жизни, тем труднее совершится это изменение и улучшение».
Не дожидаясь, когда «изменение и улучшение» наступят сами собой, Рока развил бурную деятельность: начал писать «Записки паломника», попытался организовать собственный журнал, о котором давно мечтал, произнес пацифистскую речь «Печаль победы» в Первой высшей школе при Токийском императорском университете. Журнал закрылся на втором номере (в отличие от старшего брата, младший Токутоми оказался никудышным редактором и издателем),