Россия и Япония. Золотой век, 1905–1916 - Василий Элинархович Молодяков. Страница 32

Первая особенность japonisme («японизм» дезориентирует читателя, поскольку термин применяют к националистической идеологии, а «жапонизм» просто неблагозвучно) как русской культурно-бытовой моды рубежа XIX–XX веков заключалась как раз в том, что это было прежде всего европейское влияние, а не результат непосредственных контактов со Страной восходящего солнца, хотя выставки японского искусства из коллекции Сергея Китаева, бывавшего в Японии, внесли в это увлечение свою лепту. Восхищение японской цветной гравюрой на дереве укие-э («картины плывущего мира», или «картины бренного мира») в Петербург привезли из Мюнхена трое молодых художников — Игорь Грабарь, Мстислав Добужинский и Сергей Щербатов. Участники самого передового в то время художественного объединения «Мир искусства», они создали в России моду на японское, как ранее — на галантный французский стиль или русский портрет XVIII века. Их современник, художник Кузьма Петров-Водкин, позже вспоминал: «В столицах появились модные японские духи, кимоно и некоторые чувственные замашки. Всплыли Хокусай, Хирошиге (правильно: Хиросигэ. — В. М.), великие японские мастера цветной графики с неожиданной для нас экспрессией изображения».

^{Андрей Белый. Портрет работы Льва Бакста (фрагмент)}

Проникновение Японии в тогдашний русский быт ярко, хотя и шаржированно, описал замечательный поэт и прозаик Андрей Белый в романе «Петербург», вершине русской символистской прозы:

«Софья Петровна Лихутина на стенах поразвесила японские пейзажи, изображавшие вид горы Фузи-Ямы, — все до единого; в развешанных пейзажиках вовсе не было перспективы; но и в комнатках, туго набитых креслами, софами, пуфами, веерами и живыми японскими хризантемами, тоже не было перспективы: перспективой являлся то атласный альков, из-за которого выпорхнет Софья Петровна, или с двери слетающий, шепчущий что-то тростник, из которого выпорхнет все она же, а то Фузи-Яма — пестрый фон ее роскошных волос; надо сказать: когда Софья Петровна Лихутина в своем розовом кимоно по утрам пролетала из-за двери к алькову, то она была настоящей японочкой».

Хронологически это совпало с русско-японской войной, влияние которой на русскую культуру было большим и парадоксальным. На поле боя японцы были противником, которого требовалось победить. В остальной России умные и просто любопытные люди захотели узнать, что же это за страна Япония, с которой мы воюем. И от которой вскоре начали терпеть поражение за поражением, несмотря на успокоительные заверения министров и генералов и хвастливый тон газет и лубочных стихов.

Осенью 1904 года, в самый разгар боев в Маньчжурии, два номера «Весов» — лучшего журнала русского символизма — были оформлены в японском стиле с использованием цветных гравюр укие-э «из собрания редакции». Это было сделано по инициативе идейного руководителя «Весов» Валерия Брюсова и издателя Сергея Полякова. Объясняя знакомому литератору смысл этой — по военному времени не только вызывающей, но и рискованной — акции, Брюсов писал: «„Весы“ должны среди двух партий японофильствующих либералов и японофобствующих консерваторов занять особое место. „Весы“ должны во дни, когда разожглись политические страсти, с мужеством беспристрастия исповедать свое преклонение перед японским рисунком. Дело „Весов“ руководить вкусом публики, а не потворствовать ее инстинктам». «Помещая в этом номере ряд воспроизведений японских рисунков — гласила заметка „от редакции“, — мы хотим напомнить читателям о той Японии, которую все мы любим и ценим, о стране художников, а не солдат, о родине Утамаро, а не Оямы». Но читателям тогдашних газет командующий японской армией в Маньчжурии маршал Ояма Ивао был, конечно, известен куда лучше, чем Утамаро, певец пленительных красавиц и чайных домиков.

^{Валерий Брюсов}

Брюсов был не только эстетом, но и политиком, и считал себя наследником Тютчева. Перед войной с Японией он выступал пропагандистом русской экспансии и на Ближнем, и на Дальнем Востоке. Когда война уже казалась неизбежной, он написал знаменитое стихотворение «К Тихому океану», решительно заявляя о преимущественных и даже монопольных правах России на господство в этих краях:

В доверительном письме к другу-литератору Петру Перцову в конце марта 1904 года Валерий Яковлевич выразился с максимальной определенностью: «Россия должна владычествовать на Дальнем Востоке. Великий Океан — наше озеро, и ради этого „долга“ ничто все Японии, будь их десяток! Будущее принадлежит нам, и что перед этим не то что всемирным, а космическим будущим — все Хокусаи и Оутомара (правильно: Утамаро. — В. М.) вместе взятые». Недаром идеолог русского империализма Петр Струве, ближайшим сотрудником которого по журналу «Русская мысль» Брюсов станет несколько лет спустя, назвал стихотворение «К Тихому океану» «поэтической жемчужиной патриотической мечты».

Поражение в войне принесло отрезвление не одному Брюсову, но он лучше других выразил то, что переживала вся мыслящая патриотическая Россия:

На военное поражение наложилась революционная смута. В упоминавшемся романе Андрея Белого «Петербург» главными темами как раз являются революция и сопровождающая ее провокация, но и та, и другая загадочным образом связаны с Востоком, конкретно — с Японией. Одна из самых ярких японских — и вообще одна из самых выразительных — сцен книги следует сразу за пророчеством о грядущей битве России с «новыми монголами», которые придут ее завоевывать. Герой романа революционер-террорист Александр Иванович Дудкин, возвращаясь вечером домой, идет через Сенатскую площадь. «Тут раздался — оглушающий, нечеловеческий рев: проблиставши огромным рефлектором невыносимо, мимо пронесся, пыхтя керосином, автомобиль — из-под арки к реке. Александр Иванович рассмотрел, как желтые монгольские рожи прорезали площадь…

— Господи, что это?

— Автомобиль: именитые японские гости (выделено мной. — В. М.)».

Осенью 1905 года, когда происходит действие романа, в Петербурге не было и не могло быть никаких «именитых японских гостей»: даже первые дипломаты еще не приехали. Белый это знал, но абстрактные «монгольские рожи», фигурирующие и на других страницах «Петербурга», наполнились конкретным содержанием — самым злободневным на момент действия романа. В 1906 году тот же Андрей Белый, отличавшийся возбужденно-мистическим, чтобы не сказать истерическим восприятием действительности, написал стихотворение «Японец возьми», которое увидело свет только в 1929 году и долгое время не переиздавалось. В нем рисовалась такая жутковатая картина: