Разлука с жизнью.
Немножко дыма
От фимиама.
Немножко пепла.
Земля, прощай.
Одни знатоки считают, что переводы Константина Дмитриевича следует отнести к числу несомненных художественных удач: «По своему духу и настроению японская традиционная поэзия была созвучна бальмонтовской лире с ее неизменной импрессионистической окраской». Подтверждение — высокая оценка его работы в самой Японии, даже с поправкой на возможные комплименты современников знаменитому поэту. Другие критикуют его за чрезмерную долю «отсебятины». Тем не менее опыты Брюсова и Бальмонта практически не оказали влияния на традицию перевода танка и хокку на русский язык. Переводчикам следующих поколений почти все пришлось открывать заново.
Годом раньше Бальмонта в Японии побывал Алексей Масаинов — приятель Игоря Северянина, состоятельный денди, заядлый путешественник и посредственный поэт. Подробностей его пребывания в Стране восходящего солнца мы не знаем, но, судя по стихам, время он там провел весело:
Душистым вечером гремит так звончато
Концерт фонариков в стране Ниппон.
Ликуй, Япония! Где жизнь утончена,
Где гейши веселы, там весел звон.
Вся в озарении, цветеньи сливовом
Ты дышишь влагою, восходный свет.
Деревья белые! Привет, счастливые!
Деревья алые! И вам привет!
Как ты изысканна, благоуханная!
Как ты пленительна, сердца пленив!
Клонитесь грезово, головки пьяные
Цветов камелии и ветви слив!
Деревья бедные, деревья алые,
Озвоньте шелестно сады утех!
Здесь губы женские всегда коралловы,
Здесь гейши веселы и весел грех.
Греши, Япония! Весной, как зарево,
Растут слепительно твой смех, твой звон.
О, как блистателен концерт фонариков
На шумных улицах в стране Ниппон!
В апреле 1917 года — между двумя революциями — в Японию по дороге в Америку заехала поэтесса Мария Моравская, знакомая Максимилиана Волошина, Вячеслава Иванова и Зинаиды Гиппиус. В ее стихах, собранных в книги с нарочито невзрослыми названиями «Апельсинные корки» и «Золушка думает», критика отмечала «тонкий голосок капризной девочки». Мы можем услышать его в занятном стихотворении «Самурай», которое впервые опубликовал в конце совсем недетского 1917 года Максим Горький в своем журнале «Летопись»:
Он был сделан из картона
В назидание народу.
И на выставке, у входа,
Он стоял — опора трона.
И торжественно держал
Веер, зонтик и кинжал.
Был веселый вечер вешний.
Доцветали черешни,
И гуляли по дорожкам
Дети, странные немножко:
Желтые, в тугих прическах,
Словно куколки из воска,
Шли, дурачились, играя,
И толкали самурая.
И нестрашно там, у входа,
Он стоял — гроза народа —
Очень строгий и бонтонный,
Но картонный, ах, картонный!
Фонарики мерцали,
Колокольчики звенели,
И бутонами качали
Заалевшие камелии.
Еле слышно пахли вишни,
И под ветром, еле слышным,
В теплом воздухе дрожал
Веер, зонтик и кинжал.
Не совсем понятно, откуда у самурая зонтик. Зато с веером все ясно: в старой Японии военачальники во время боя отдавали приказания подчиненным с помощью специальных вееров.
После революции приток визитеров из России увеличился, но это совсем другая история — о русских эмигрантах. Повидать Японию хотелось многим, но удалось далеко не всем. Оставалось мечтать и придумывать свою «страну вееров». У кого-то она осталась на уровне гравюр укие-э, репродуцированных в массовых журналах. Таково стихотворение петроградского поэта Бориса Смиренского «В лимонной гавани», опубликованное в 1922 году, но совершенно дореволюционное по духу и стилю:
В хрустальном опрокинутом ковше
Японского фарфорового неба
Рассыпаны в молочной пороше
Гирляндой облаков одежды Феба.
А по морю — оранжевый налет,
Как чай, едва заваренный, с лимоном,
И снежной чайки еле слышный взлет
В раскрытых крыльях со стеклянным звоном.
На рейде — ослепительный закат;
Иголки мачт в прозрачность вод упали;
Одетые в затейливый наряд
Японки тушью их нарисовали.
Над зыбью плещутся желтеющим пятном
Огромной бабочки порхающие крылья;
Водоворот под шумным колесом
Блестит тончайшей золотистой пылью.
Растаял ветер. Тонущий мираж
На парусах дрожит в очарованьи,
И обнят кораблями знойный пляж,
Завороженный томным ожиданьем.
Для кого-то Страна восходящего солнца походила на колониальный роман в духе некогда популярных в России французских беллетристов Пьера Лоти или Клода Фаррера, как для Антонины Мухаревой. В сборнике ее стихов, вышедшем в Саратове в 1923 году, находим такую «Японскую акварель», тоже относящуюся к безвозвратно ушедшей эпохе:
В японском городе Киото
Живет малютка гейша Дотто.
Она рисует по фарфору
Вишневый садик, птичек, горы.
В японском городе Киото,
В шелках, расшитых позолотой,
Потомок древних самураев
От страсти к Дотто умирает.
В японском городе Киото
Стоянка английского флота [29],
И привлекает капитана
Весь облик Дотто иностранный.
В японском городе Киото
Зимует русская пехота,
И русский офицер, конечно,
Малютку Дотто любит вечно.
Так предначертано судьбою —
Они встречаются все трое.
Не избежать теперь расчета,
И офицер стреляет в Дотто.
Но сам он падает от раны
Под острой шпагой капитана.
«Британцы все — на первом месте!
Никто не скроется от мести».
Но вызов тот не принимает
Потомок древних самураев.
«Я должен быть единым в мире».
Сказал и сделал харакири.
Так умерла малютка Дотто
В японском городе Киото.
Когда происходили описываемые события — если они вообще происходили? Русская пехота могла зимовать в «японском городе Киото» только в качестве пленных в русско-японскую войну, но офицерам не разрешалось иметь при себе огнестрельное оружие — только холодное… Открою секрет — история тут ни при чем. Потому что «малютка гейша Дотто» — родная сестра… «девушки из Нагасаки». Уверен, что вы слышали эту знаменитую песню (лучше всех ее исполняет Джемма Халид), оригинальный текст которой написан Верой Инбер и впервые опубликован в 1922 году, за год до книги Мухаревой:
Он юнга. Родина его Марсель.
Он обожает ссоры, брань и драки.
Он купит трубку, пьет крепчайший эль
И любит девушку из Нагасаки.
У ней такая маленькая грудь,