Однако на войне как на войне. Наличие общего врага — хороший стимул для укрепления союзнических отношений. Уже в сентябре 1914 года премьер Окума говорил Малевскому-Малевичу о ходатайствах японских резервистов, просившихся на русско-германский фронт. Через год он же советовал России перебросить войска с Дальнего Востока в Европу, пояснив: «Японская армия в случае надобности готова принять на себя поручение поддержать порядок» на русском Дальнем Востоке. От этой идеи наша страна, разумеется, отказалась, но допустила в действующую армию четырех японских офицеров в качестве наблюдателей.
Танака Гиити
Одним из них был генерал-майор Танака Гиити, считавшийся в военных кругах восходящей звездой как стратег и знаток России. В 1898–1902 годах он служил помощником японского военного атташе в Петербурге, изучал русский язык и активно общался с русскими офицерами, по возвращении дружил с военным агентом в Токио полковником Самойловым, нередко делясь с ним конфиденциальной информацией, а позже стал военным министром и премьер-министром Японии [31].
Другим офицером-наблюдателем стал капитан Араки Садао — будущий генерал и военный министр, считавшийся в начале 1930-х годов потенциальным японским Гитлером, но не ставший им. В начале 1910-х годов он тоже служил помощником японского военного атташе в Петербурге и, подобно Танака, хорошо говорил по-русски. В тридцатые годы среди русских эмигрантов в Маньчжурии ходил слух, что Араки принял в России православие — такие слухи ходили и про Танака, в Петербурге исправно посещавшего по воскресеньям православные храмы, — и стал во крещении Саввой Даниловичем (видимо, производное от его имени Садао). Генерал покровительствовал антисоветски настроенным русским эмигрантам — что, впрочем, не мешало ему дружески общаться с советским полпредом Александром Трояновским — но до конца своей долгой жизни оставался настоящим самураем. Большевиков он не любил, но на Россию эта нелюбовь не распространялась.
Коль скоро речь зашла о японских военных в нашей стране, следует назвать еще одну фамилию — офицера флота Енаи [32] Мицумаса, в будущем адмирала. Этот высокий, плотный человек с приятной улыбкой в 1915–1917 годах занимал должность помощника военно-морского атташе в Петрограде, вывезя из России не только хорошее владение ее языком, но и умение пить, не пьянея, изумлявшее соотечественников. Сохранились воспоминания, как он пил водку, наливая ее в стакан из чайника (видимо, память о сухом законе, официально действовавшем в России в годы Первой мировой войны), и, почти не сбиваясь, но с раскрасневшимся лицом, читал по-русски строфы «Евгения Онегина». Подобные навыки помогали ему находить общий язык с коллегами из других стран и получать от них ценную информацию. Впрочем, информацией он умел делиться и сам.
Ёнаи Мицумаса. Собрание В. Э. Молодякова
Я вспомнил его неслучайно, хотя это герой другой эпохи: в 1937–1939 и в 1944–1945 годах он был морским министром в семи кабинетах, а в первой половине 1940 года сам возглавлял правительство. Нисколько не симпатизируя большевикам, Енаи выступал за нормальные отношения с СССР. Весной 1945 года он первым из влиятельных государственных мужей предложил обратиться к Москве с просьбой помочь Японии (тогда между нашими странами действовал договор 1941 года о нейтралитете) выйти из заведомо проигранной войны против США и Англии. Заслуживает упоминания и то, что после Второй мировой войны на Токийском процессе «главных японских военных преступников» Енаи оказался всего лишь свидетелем, хотя Араки, отрешенный от реальной власти в начале 1934 года, сидел на скамье подсудимых и был приговорен к пожизненному заключению. Тридцать лет назад, впервые рассказав российскому читателю об этой незаурядной личности, я в одной из статей предположил, не имея никаких доказательств, что дело не обошлось без участия Москвы. Удивившись, откуда я это знаю, ветеран нашей военной разведки, генерал-майор в отставке М. И. Иванов четко сказал мне: «Советская сторона не настаивала на предании Енаи суду». Как говорится, умному достаточно. И да не подумает читатель ничего дурного об этом настоящем самурае и патриоте Японии.
В условиях Первой мировой войны русско-японский военно-политический союз должен был связать между собой действовавшие англо-японский и франко-русский альянсы. С точки зрения Японии он должен был гарантировать ее позиции в Восточной Азии после изгнания оттуда Германии. Двадцать второго января 1915 года Малевский-Малевич, пристально следивший за японской печатью и отмечавший малейшие изменения в тоне ее рассуждений, писал Сазонову: «Раздававшиеся в прессе с начала нынешней войны голоса о необходимости русско-японского союза сделались в настоящее время столь общим местом, что едва ли найдется во всей японской повременной (периодической. — В. М.) печати хоть один орган, который не обсуждал бы этого вопроса от времени до времени. Мысль о русско-японском союзе приобретает здесь все большее и большее распространение».
Политики начали оживленно обсуждать, что такое союз. Большинство считало, что это договор со взаимным обязательством оказания военной помощи. Англо-японский союз, заключенный в 1902 году и обновленный с некоторыми изменениями в 1905 и 1911 годах, был именно таким. Возникал вопрос, нужен ли аналогичный договор с Россией. Либерально-западнические круги выступали за укрепление двустороннего сотрудничества в рамках имеющихся соглашений при сохранении стратегического курса на союз с Великобританией. Однако с конца 1915 года в прессе началась кампания против англо-японского союза, который стали называть странным и неравным. Аргументом в пользу отказа от него стало то, что союз уже выполнил свою главную задачу — защитил Японию от «русской экспансии». Еще в феврале 1914 года Танака Гиити писал: «В день, когда мы увидели рукопожатие России и Британии, англо-японский союз стал пустым звуком». Теперь Россия и Британия стали полноправными союзниками в войне.
Сотрудничество двух держав подкреплялось российскими